Жуткий свет гаснет с хлопком, как лопнувший воздушный шар размером с «Гинденбург».
«Блядь», — слышу я чей-то голос, хватаясь за амулет и чувствуя резкую боль в руке. Яростно моргаю, дёргая, рву тонкую цепочку. В ушах звон, я моргаю снова, вижу повсюду белую пыль — словно снег или густая пыль на полу, налёт коррозии на крыльях самолётов, сложенных в стапелях вокруг меня, белый налёт на верстаках…
«Хелен\!» — кричит уорент-офицер Гастингс, переступая границу своего защитного периметра.
Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что для неё уже слишком поздно, но я всё равно сжимаюсь. Я роняю амулет и хватаю ртом воздух, когда воздух касается ладони и точки на грудине, которая начинает саднить, как развороченное осиное гнездо. В ушах звенит.
Я поворачиваюсь обратно к верстаку с генератором, чтобы проверить КПК на тау-поле. Неприятные сюрпризы приходят по три: Сюрприз номер один — верстак покрыт слоем белой пыли в сантиметр толщиной. Сюрприз номер два — мой КПК отправился к праотцам — он буквально обуглен и почернел, корпус оплавился по одному краю. И сюрприз номер три —
Тонкая, призрачная струйка дыма поднимается из-за (обугленных, естественно) брезентовых ширм вокруг приборов кабины «Лайтнинга» — эпицентра некромантического импульса, только что прокатившегося по ангару, словно взрыв кипящего пропана.
Вот Гастингс, стоящий на коленях и сжимающий помятый стальной чайник, выглядящий так, будто его пескоструили, рыдающий над кучей…
Звон в ушах становится громче, громче, и огромные ворота ангара распахиваются, впуская в склеп луч дневного света и вой сирены аэродромной пожарной машины, но они опоздали.
ДОМОЙ Я ПОПАДАЮ ПОЗДНО, ОЧЕНЬ ПОЗДНО: ТАК ПОЗДНО, ЧТО В ИТОГЕ СПИСЫВАЮ НА РАСХОДЫ ТАКСИ ДО БИРМИНГЕМА, ЧТОБЫ УСПЕТЬ НА ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД, И ЕЩЁ ОДНО ТАКСИ ДОМА НА ДРУГОМ КОНЦЕ. Ирис, наверное, устроит мне выволочку за это, но буду переживать, когда дойдёт до дела. Бригада экстренного реагирования продержала меня на медпункте пару часов, под наблюдением, но со мной всё в порядке, правда: просто выпотрошен и полон жуткого чувства обречённости, снова и снова прокручиваю в голове яркую фиолетовую вспышку, когда я обернулся и увидел открывающуюся дверь, Хелен, стоящую там мгновение, пока тау-поле на приборной консоли схлопывалось, высасывая жизнь из всего в радиусе пятидесяти метров, что не было заблокировано и экранировано.
(У Ангара Шесть ещё долго не будет проблем с крысами.)
Неэкранированная приборная консоль, запутавшаяся с экранированным фюзеляжем, который я только что экзорцировал. И семидесятилетняя женщина в розовых тапочках, ковыляющая вперёд с подносом и двумя кружками, которые она старательно для нас налила…
Слишком умный, сам себя перехитрил.
Открывая входную дверь, я чувствую, как дом дуется. Включаю свет и вешаю пальто в прихожей, борясь с желанием защитно сгорбить плечи. Это Мо, конечно. Это её дом настолько же, насколько мой — ладно, это наша квартира, двум госслужащим не потянуть дом в Лондоне, даже если они оба на управленческой линейке — и он отражает её настроение. Я отменил встречу с Питом и Сэнди, но Мо я отменить не могу. У неё дуться получается отлично, и это вполне оправданно. Мне правда стоит подняться наверх и извиниться, но когда я наклоняюсь развязать шнурки, то замечаю, что руки у меня трясутся.
Неопределённое время спустя я открываю глаза. Я сижу за кухонным столом с пустым стаканом в руке. Свет за окном как-то изменился.
«Боб?» — Это Мо, в халате, трёт глаза. «Чёрт. Боб», — тон её голоса меняется, смягчается, — «что случилось?»
«Я…» Я прочищаю горло, заставляю воздух пройти через гортань: «Я облажался».
Бутылка «Талискера», стоящая рядом с моей левой рукой, наполовину пуста. Мо смотрит на неё, затем делает шаг ближе и вглядывается в меня. Потом берёт бутылку, вытаскивает пробку и щедро наливает два пальца в мой стакан, благослови её Господь.
«Пей». Она замирает, положив руку на спинку другого кухонного стула. «Мне тоже понадобится?»
«Не знаю. Может быть».
Она идёт к шкафу и достаёт ещё один стакан, прежде чем сесть. Я моргаю на неё, красноглазый и растерянный.
«Говори». Она плеснула себе. «Не торопись».
Я смотрю на кухонные часы. «Час ночи».
«И будет час ночи, по крайней мере, раз в день до конца твоей жизни. Так что говори, если хочешь. Или пей и пошли в постель».
Я отхлебываю виски. «Я облажался».