Разумеется, за подобного рода страсти я терял всё — мир, покой, благодать, любовь, молитву, вдохновение — и паршивым псом приползал в военный храм, чтобы у священника, опаленного огнем войны, очиститься на исповеди от гнева, выспросить совета, как поскорей избавиться от приступов желания кровавой мести.
— Что ты всё дергаешься, — монотонно говорил священник. — Христианин должен на земле жить как в раю: в блаженстве и светлой радости.
— Я бы с удовольствием, батюшка, только на практике что-то не всегда получается. А вы смотрели эти ролики с отрезанием голов нашим солдатикам?
— Конечно.
— И что, на душе по-прежнему наблюдались блаженство и радость?
— Ну почему, на какое-то время и у меня вскипел праведный гнев. Но стоило прочесть акафист «Слава Богу за всё» — и страсти отступили. Так и ты поступай.
Так в моем молитвенном правиле появился акафист благодарения Бога за всех и всё. Не сразу, но через месяц-полтора страсти в душе улеглись. И вот, наконец, наступило то, чего мы просим в молитве: «Ослаби, остави, прости, Боже…» — поздней ночью на волне полной всеохватной усталости пришло ощущение прощения.
Как тогда, на Святой земле, на берегу Галилейского моря, где Спаситель произносил божественные слова о любви к врагам — перед моим внутренним зрением прошла череда людей. Вот они: мои грабители, обманщики, ненавистники, угрожавшие убить и отобрать квартиру; вот они: убийцы моих друзей, родичей, моего народа — палачи, истязатели, мучители, насильники, мздоимцы, соблазнители… И только жалость к ним, и только живая пульсация Иисусовой молитвы о помиловании этих несчастных, обманутых врагом человеческим, которые пополнили сонмище христиан-мучеников, ликующих ныне; которые сами горят в огне с выпученными глазами, мечтая хоть о капле влаги на раскаленный язык — как не пожалеть их… Ведь все до одного мы — преступники, предатели, великие грешники, независимо от того, чувствуем себя таковыми или нет. «И первый из грешников аз есмь!»
Где-то на очень большой глубине сердца вспыхнул крошечный огонёк и высветил «радость спасения» — я бросился к столу и покрыл несколько листов большого блокнота торопливыми каракулями. Утром перечитал. Да, да, да — ко мне вернулась творческая благодать, вдохновение.
За три дня до Третьей мировой
Не хотелось уезжать из этого сказочного городка, ох, не хотелось! Но секретарь протянула мне билет на поезд, отмеченную командировку:
— Звонил ваш начальник и велел отправить домой первой же оказией. Так вы уж поторопитесь, до вашего поезда двадцать минут. Успеете!
— Купе отдельное? — с надеждой спросил я. Это было одним из условий командировки, которое я поставил боссу, в тайне надеясь, что он его не примет, командировка сорвется и я продолжу плановую работу. Но тот, сверкнув лысиной и золотой оправой очков, согласился и велел секретарю забронировать отдельное купе.
Мои рабочие дни в газете подходили к концу. Устроился я в редакцию по совету знакомого и не знал тогда, что политика газеты весьма двойственна. Позже мне пояснили, что благословил учредить печатный орган священник весьма знаменитый чуть не на весь мир, вот только в стране проживания его взгляды считались, мягко говоря, спорными, модернистскими и даже либеральными. Меня там держали, терпели и печатали скорей всего в качестве примера демократичности: видите, у нас тоже есть разногласия, но мы терпим инакомыслящего ради любви. В командировку ехать не хотелось, и вообще был уверен, что это последняя моя работа в газете. Пора, пора уходить, а то скоро от меня отвернутся православные, никто руки не подаст.
Вопреки моей тайной надежде, секретарь ответила: