— Придет время, Господь Сам управит твой путь, — откликнулся едва слышно старец, прочитав мои мысли. — Будь чист, аки голубь, и мудр аки змий. Не отсекай добрые помыслы, что от Ангела, внимай совести своей — и довольно с тебя. Все будет хорошо.
Проснулся я, когда поезд встал на Казанском вокзале Москвы. Из вагонов посыпались люди с сумками, заелозили носильщики с вагонетками… Старика в купе не было. На аккуратно убранном столике стоял, прислоненный к пустому стакану крошечный образок «Державной», я взял его в руки, приложился лбом и положил в левый карман рубашки. Оттуда, во время моих энергичных перемещений по вагону, вокзалу, метро, исходило тонкое тепло — оно меня успокаивало и разливало незримый таинственный свет вокруг.
ЧАСТЬ 4. ТРИЛЛЕР
Элитный уровень
Михаил Борщов воспитывался матерью, которая выставила отца мальчика из дому еще в тот период, когда младенец только учился проситься на горшок. Мама служила редактором в толстом журнале, курила «Беломор» и хрипло раздавала команды налево и направо. Когда Миша заканчивал школу, она сделала звонок декану, и тот пообещал: мальчик поступит, он за этим проследит, но за это две… нет — три его статьи она поместит в их уважаемом журнале. Еще абитуриентом Миша почувствовал себя в рассаднике девичьей красоты — это его обрадовало, но затем услышал расхожую поговорку: «Женщина-филолог — не филолог, мужчина-филолог — не мужчина» — и загрустил.
С тех пор Михаил задался целью доказать всем, что он настоящий мужчина. Он развил активную общественную работу, стал комсоргом группы, потом — курса, с первого семестра на кафедре физкультуры занимался волейболом, поступил в городской спортивный клуб карате. К пятому курсу Михаил подошел резвым активистом, широкоплечим спортсменом и дамским любимчиком, но из-за нехватки времени учебу запустил, надеясь на протекцию по-прежнему могущественной матери. Мать читала его учебные работы и с тоской понимала, что из сына путного писателя не выйдет. Тогда она сама стала обучать его расхожим приёмам ремесла, как она умела: жестко и настырно. В итоге мальчик набил руку на монтаже из словесных штампов текстов разной тематики. Не ахти что, но все-таки накрапать статейку в газету он научился. Он даже помогал Милене надергивать цитаты из Святых отцов для составления брошюр-компиляций — что из-за дешевизны книжечек хорошо продавалось и приносило стабильный доход. Издательство имело неплохой рейтинг, к ним захаживали владыки дальних епархий с просьбами, друзья даже вступили в Союз Писателей и красные корочки носили при себе, предъявляя в качестве официального признания своего писательского статуса.
Только всякий раз, когда они с Миленой ужинали в ресторане, после третьей рюмки из нутра по очереди исходило недовольство, которое они обращали на церковное начальство, цензуру, семейные проблемы — на кого угодно, кроме себя, любимых. Каждый раз они планировали бросить всё и на пару месяцев удрать в деревенскую глушь и там расписаться, разъяриться и в святых муках творчества родить гениальный романище! Ну примерно, как Андрей Тарковский с Андроном Кончаловским ваяли сценарий фильма «Андрей Рублев» в восемьсот страниц. Что они, хуже, в самом деле!.. Однако время шло, в некогда буйных шевелюрах появились предательские залысины и седина, на счетах в банке копились немалые суммы, потребности вкусно есть и пить, со вкусом одеваться, шикарно отдыхать росли, а ничего кроме десятка рассказов на две-три странички, которые почему-то никто даже не читал, им так и не удалось из себя выжать.
И тут является этот Алешка Юрин, худющий, нищий, патлатый, с ввалившимися красными глазами от хронической бессонницы — кладет на стол Милены рукопись и говорит: «Это необходимо издать» — и уходит, а они, как зачарованные, как громом пораженные, кричат в безумном восторге: «Это шедевр!», тупо подчиняются его команде и в кратчайшие сроки издают «Посланника». Первой опомнилась Милена, когда начальник склада доложил: тираж разошелся за месяц, не помешала бы допечатка тиражом поболе. Тут деспотисса встала на дыбы и принялась делать все возможное, чтобы прекратить наступление книжных полчищ Юрина по всем фронтам. В ресторане пьяненькая Милена чуть не плакала, чувствуя себя той самой Миледи, которую черной ночью наглый д'Артаньян использовал и бросил, а Михаил, хоть и посмеивался над другиней, хоть и держал невозмутимость «покерного лица», но и сам невольно чувствовал, как анаконда зависти сжимает сердце холодным кольцом смерти.