Нет, воры и сатанисты, нет, потомки убийц мирных жителей в Бабьем Яру и на Волыни, утопивших совесть в невинной крови, — не отдам вам моей Украины! Я увез её в сердце из поруганной малой родины на великую твердыню Святой Руси.
Как русские святые увозили всю благодать из Иерусалима, оставив «вам дом ваш пуст». Как Давид Гареджийский взял три камня и вот вам: «Но Бог, желал прославить слугу Своего, который от избытка покаяния не смел даже войти в Иерусалим. Ночью Он послал ангела, чтобы говорить во сне с Илией, тогдашним патриархом Иерусалима: «Илия, вот прибыл в Иерусалим Давид, и верою своей он унес с собой всю благодать и покров Божий над Иерусалимом».
Вот они — три камня, увезенные с Украины на Русь Святую: черный, как душа сатаниста; серый — как моя нынешняя, опалённая обидой, и белый — как соборная русская душа.
Рождество
Если вспомнить, что стройка времен застоя — это вечный дефицит материалов, пьяные с обеда рабочие, старая техника, изрыгающая черные клубы из выхлопных труб тебе в лицо, орущее матом и вечно угрожающее тюрьмой начальство — то вполне можно понять и даже оправдать всенародное пьяное отчаяние. Вспоминая насмешки драчливого профессора над строителями, я начинал им сочувствовать и даже подумывал о смене профессии. Иногда я чуть ли не бросался на грудь Димыча, дяди Вени, князя; в ноги — верующим старухам и выл от горя:
— Кругом пьянство, воровство, бардак — и это созидание! И это то, ради чего я учусь и буду жить до самой смерти?
Взрослые только хмыкали, пряча глаза, предлагая выпить и забыться. Старушки звали в церковь поговорить с батюшкой, на что я кричал:
— Да там у вас стукачи, они же записывают всех прихожан, а потом вызовут меня куда надо, выгонят из ВУЗа, и стану я грузчиком в овощном — этого вы хотите?
Так бы я продолжал катиться по наклонной, так бы и спился бы вместе с родной страной, если бы не одна ночь перед Рождеством. В те смутные дни и черные ночи гуляли мы напропалую, и я слегка посмеивался над старухами, соблюдающими пост.
— Лешенька, ты не купишь нам рыбных пельменей, сейчас это такой дефицит.
— Да бросьте, тёть Лина, я вам лучше мясных принесу, подумаешь, какая разница, если такая жизнь пошла.
— Ох, сы́ночка, так нельзя говорить, вот мы с Дусей помолимся за тебя, и тогда сам поймешь.
— Ну помолитесь, хуже не будет, может, Бог и меня заметит.
…А следующей ночью после обычного пьяного дня с девушками я попал в ад! То есть тело мое по-прежнему валялось на смятой постели, оно хрипело прокуренным воздухом, на столе среди грязных тарелок возвышался частокол порожних бутылок — и вдруг понял, что вижу себя со стороны.
Воспарил я под потолком, повисел сизым облаком, потом вылетел в морозную тьму, рухнул вниз, прошиб лбом заснеженную землю, пронесся по темному туннелю и оказался в огромной пещере, объятый языками пламени и опутанный огромными червями размером с питона. Эти гнусные существа вгрызались мне в грудь, в горло, выползали из спины, пролезали в рот, в уши, глаза.
Я пытался кричать, но в мою глотку вместо воздуха попадала печная копоть, выстилавшая пол, наполнявшая смрадную атмосферу черной гарью, отчего нутро мое горело и страшно хотелось пить. От жгучего смрада мутило и тянуло на рвоту, но вместо очищения от внутренней грязи, спазмы лишь добавляли боль и непрестанные судороги. Я брезгливо пытался отодрать от себя огромных червей, а они просачивались сквозь почерневшие от копоти пальцы и снова беспрепятственно вгрызались в горло и вылезали из затылка, чтобы вонзиться в ухо… Я был целиком занят собственными страданиями, но каким-то внешним зрением видел, как вокруг такие же как я закопченные голые люди кричат, выпучив безумные глаза, скрипят зубами, пытаясь вырвать из себя червей, заглатывая копоть и получая остриями длинных пик уколы от каких-то страшных существ, похожих на черных летающих ящеров.
Продолжалось это страшное безумие очень и очень долго, я потерял чувство времени, надежду на избавление — и вдруг словно луч света блеснул во мраке. И я увидел двух старушек в домашних платьях, которые перед иконами со слезами просили Христа Бога и Пресвятую Богородицу помиловать меня и наставить на путь истинный. Мне почему-то вспомнились рыбные пельмени, розово-белая картонная пачка блеснула передо мной, стало ужасно стыдно, я заорал что было сил как когда-то в детстве: «Господи, помилуй! Я Твой, Твой навечно! Спаси меня!» — и очнулся на своей постели, мокрой от пота и слез.