Эти проблески света из Царства Небесного теперь постоянно утешали Глеба Тапочкина, именно в те минуты, когда он наблюдал человеческое безумие, жадность, уродство; когда над ним издевались самые близкие люди, когда перед глазами проплывали разруха, пыль, грязь, снег, дым горящих торфяников. Дни пролетали необычайно быстро, будто время ускорилось, наступали вечера, томительные и сердитые, когда сверлящие звуки обид, а порой и обычного хамства — лишь слегка касались слуха, не мешая созерцанию райских красот.
После утренней службы, Глеб получил послушание: нужно помочь женщинам с разгрузкой машины. В салоне минивэна его дожидались загруженные со вчерашнего дня мешки. Он перенес груз в служебное помещение в пристройке и встретился лицом к лицу с Олей Кузнецовой, своим бывшим бухгалтером. Оля, как всегда обстоятельно, устроила ему допрос о нынешней жизни, сочувственно покачала головой.
Узнав, что с Оксаной он не развелся, прекрасно зная ее запросы, Оля предложила отобрать для нее одежду из пожертвованной состоятельными благодетелями. Кое-что отложила, но, подумав и покачав головой, велела ждать здесь и никуда не уходить. Пока Глеб занимался сортировкой одежды, пока пил традиционный полуденный чай с дьяконом Борисом, подоспела Оля с кожаной сумкой:
— Вот, Глебушка, возьми и передай всё это Оксане. Думаю, она обрадуется.
— Спаси Господи за милостыню, Оля. Ты настоящий друг.
— Да что ты, уж как ты мне в жизни помог… Тебе спасибо. Оксане привет передавай.
Потом его позвал на требы старенький отец Григорий. Глеб «ассистировал» старику на освящении квартир, автомобилей, соборовании болящих. Пообедать довелось ближе к вечеру, когда их пригласила к столу одна из давних прихожанок храма. После вечерней службы, прихватив кожаную сумку с Олиными подарками, Глеб вернулся домой.
— Бать, денег дай, — с порога потребовал сын, — мне позарез червонец, сегодня отдавать.
Глеб достал из кармана полторы тысячи, которыми поделился с ним отец Григорий и протянул сыну: «Вот бери, всё что есть». Пока сын ворчал на отца, Оксана раскладывала на кровати платья, шляпку, шубку, кофточки, извлеченные из сумки.
— Совсем ты у меня докатился, Тапочкин! — бурчала Оксана. — Барахло от бывшей любовницы в дом таскаешь. Ого, Дольче унд Габбана! Это, пожалуй сойдет. Хотя, конечно, унизительно. А это что: Карло Пазолини, Ловини, Характере какие-то? Хлам, конечно, но не раздетой же ходить.
— Мам, этот… муж твой… только полторы штуки отстегнул. А там в кармашках сумки нет шуршунчиков?
— Сейчас, сынуля, посмотрим. Есть что-то! Ага, целый конверт, да тут и тебе, и мне хватит.
Сын схватил деньги и, не попрощавшись, убежал. Оксана, примеряла одежду и привычно пилила мужа.
— До чего ты меня довел, зануда, обноски с чужого плеча носить приходится. Совсем ты у меня облошарился, муженёк. Слушай, а с чего это вдруг твоя Олечка так расщедрилась, а? Ты, видимо, хорошо угодил ей в вашем церковном подвале, а? Ну да, и в этом деле родной жене объедки всё больше достаются. Вот скотина! Кто? Да Олечка твоя! Она что не знает, что у меня размер больше? Всё по себе судит, доходяга… Ну вот, юбка не лезет… Расшивать теперь придется. Нет, я не пойму, с кем вот я сейчас разговариваю! Со стеной или с мужем законным?..
Тело Глеба Тапочкина оставалось на кухне, где он сам приготовил себе ужин и проглотив яичницу, пил чай и смотрел на иконы. Тело по-прежнему оставалось по адресу постоянной регистрации…
Душа же Глеба со времени произнесения слов «совсем ты у меня докатился…» озарилась сиянием прощения, расправила крылья огненной молитвы и понеслась прочь от Земли, откуда доносились ему вслед затихающие слова унижения и обид.
Летела душа Глеба Тапочкина сквозь черный космос, мимо звездной россыпи, сквозь ангельские сверкающие слои — к желанному Царству любви и света.
После причастия
Честно говоря, встреча со старцем Фомой и Глебом позволила мне сделать два открытия: 1. Святые по-прежнему есть и будут до конца времен, и 2. Не смотря на дары Божии, которыми осыпан с детства, я так и не стал настоящим христианином, а продолжаю вполне языческое существование, с каждым днем опускаясь всё глубже в ад.
В святом месте ко мне словно вернулся забытый страх Божий, опаливший меня в десять лет в Никольском храме на южной приморской набережной.