Приём эмпатии помог мне в описании тех качеств, которые мне не свойственны. В повести моей появился харизматичный мужчина, которых с некоторых пор стали называть «суперменом» или «крутым». Я представлял себе, как полулежу в дорогущем спортивном автомобиле, одет в костюм из новой парижской коллекции, тело накачено в спортклубе, небрежно одной рукой, обгоняя старенькие драндулеты на скоростном автобане, направляю болид в особняк в стиле хай-тек, где ожидает меня дама в вечернем платье в бриллиантах, ну такая породистая (как Мишель Пфайффер)… Она млеет от моей мужественной сексуальности, прижимается шелковой щекой к моему лицу, высеченному будто из гранита (как у Шона Коннери)…
В эту минуту я — автор — прислушиваюсь к внутренним душевным ощущениям. Ну что сказать? Я горд, как демон; я убийственно агрессивен, как штатный киллер олигарха; я холоден, как айсберг и так же величествен и огромен; я богат, как Билл Гейтс и столь же всемогущ; разум остр, как у Эйнштейна; расчетлив, как министр финансов; мудр, как Соломон; связи простираются до кремлевских коридоров… И вот мне уже понятен образ мыслей персонажа, и вот, вспоминая разговоры с таким человеком, вполне логичными представляются их фразы, казавшиеся недавно бредом сумасшедшего — нет и нет, это не бред, это одержимость нечистым духом, которому «крутой» вполне сознательно предоставил убежище в своей душе, проданной за тридцать сребреников по нынешнему курсу. Да, муж сей как Иуда получил серебро и, наверное, обрадовался, что обманул Сына Божиего, сдал Его в руки убийц, он победил Самого Бога! А мысли о грядущем неминуемом возмездии — прочь из головы! В конце концов, не для того ли существует широкий ассортимент развлечений, которых можно купить за вышеозначенный тридцатник серебра.
Но у тебя-то — автора — разум еще пока на месте, божественная Истина просвещает его, посему вспомнив до мельчайших подробностей общения с помраченными людьми, тебя вдруг окатывает горячая волна жалости… И вот ты уже стоишь на коленях перед иконами и кладешь поклоны за каждого из них, называя — одно за другим — их святые имена. А через два-три дня вечером звонит вдова одного из них и сообщает, что при жизни издевался над верой жены, намеренно домогался ее во дни поста, выбрасывал на помойку длинные юбки и платочки — а вот поди ж ты, явился прошлой ночью — весь в огне и смраде — и, скрипя зубами, умолял не избегать церковных служб, аккуратно подавая записки на литургию и панихиды за него, мужа любимого. Тогда ему ниспосылается послабление, и он хотя бы немного может подышать не печным жаром, а прохладным воздухом над головами грешников. Тогда тебя — автора — снова обдает стыдом: давненько не подавал записки с его именем. Почему? Да потому что имен «за упокой» больше трехсот, а записки денег стоят, с каждым полугодием они всё дороже, а заработки твои с каждым годом все ниже, упорно устремляются к нулю.
Не могу похвастать, что писать о братьях по вере, друзьях и близких гораздо легче — ничуть не бывало. Например, показываешь написанную главу одному из прототипов, другому, третьему — а они обижаются: мы не такие, мы гораздо лучше. Каждый человек имеет о себе собственное представление, которое отличается от мнения окружающих всегда только в лучшую сторону. Так появляется печальный опыт создания летописи поколения, описывая не конкретных людей, а более общие, размытые лица обобщенных образов, оставляя истины ради главное — суть дружеских бесед, правду богословских споров, причину рукоприкладства и разрыва.
А может статься, наше поведение и образ мыслей меняется в зависимости от нашего местоположения? Ведь мы в далёком монастыре — и мы в «Кофе-хаусе» на Арбате — разные. Не раз и не два случалось, что брат твой во Христе, который в Дивеево со слезами бил в грудь и клялся в дружбе навек, на Арбате, узнав тебя, внутренне сжимается пружиной, отводит глаза и проходит мимо, словно ты в прошлом стал свидетелем не его духовного подъема, а постыдного унижения.