И вино — старое, или с таинственными приправами, от которых душа уходит в неземные странствия. А вот чистое, светлое, словно огонь, и алое, как кровь, молодое багряное вино. Его можно пить огромными чашами, не пьянея.
Но Менелай пил только воду, слегка подкрашенную вином. Руку приятно тяжелил кубок и питьё было нежно-кислым на вкус. По светлому серебру бежали золотые львы…
Они были похожи на бессмертных богов: гривастый спартанский лев — Агамемнон и его жена Клитемнестра — красавица с непонятной горечью в глазах и с оттенком жестокости в уголках рта.
И Елена! Светлое, высокое чело, увенчанное золотом! И невозможно понять: где золотая диадема, а где — заплетённые косы. Она улыбнулась ему и светло-сапфировые глаза её, более тёмные в огне вечерних светильников, обратились к Менелаю. Она жестом показала, что голодна, и Менелай отрезал тонкий кусок жаркого, покрытый солёной корочкой, текущий прозрачным соком и подал жене на ароматной лепёшке.
И, когда резал, засмотрелся на Елену, и даже не заметил, как порезал ладонь бронзовым ножом с отделкой из слоновой кости и длинным, бритвенно-жгучим лезвием. И лишь потом опомнился, когда увидел тонкую линию крови.
Порыв ветра прошёлся по зале: все окна и двери были открыты, нерезкий сквозняк принёс могучее дыхание моря.
И бессмертные Боги невидимо вошли в их круг, и возлегли вместе со всеми.
Веселье охватило Менелая, закружило ему голову. Слышались радостные мелодии арфистов, веял горьковатый отзвук прибоя, капала кровь, Елена откусывала брашно мраморными зубами и глядела на него радостными очами и Олимпийцы незримо присутствовали рядом. Менелай пролил вино на камень пола в жертву Богине.
— Не оставь меня, Паллада! — прошептал он.
И Афина царственно кивнула ему.
Радостно горел огонь в очаге, дыхание угольев и светильников, запахи мяса, хлеба, зелени и вина смешивались с морским ветром. Пелопоннес!
…близость людей, их единство, их бесконечная страсть — что всё это значит пред волей богов? Ах человек, человек!.. Печальны дни твои, и счастье твоё — полынь…
Пелопоннес! На призрачных волнах ветра вспыхнули крылья парусов — это появились у берега корабли троянцев. Когда Менелай увидел Александра, их доброго гостеприимца, то поразился — как выправился и расцвёл он мощною мужскою красотой. Это был уже не юноша, не подросток.
— Ах, как же ты возмужал, каким красавцем стал! — воскликнул Менелай, обнимая его.
— Ты мне льстишь, — отвечал тот с певучим азиатским акцентом. — Это просто обычная любезность дорогому гостю. Разве не так?
— Ты хитрец! — хлопнул его по плечу Менелай. — Всё ты прекрасно понимаешь, и знаешь себе цену. Ладно, пошли к дому.
С берега они поднимались в гору по каменным ступеням. Страшный, построенный из огромных глыб, акрополь раскрывался перед ними, и свежий ветер взбивал их боевые плащи.
Да, он был очень красив, и Менелай даже почувствовал лёгкую зависть, когда увидел его на пиру. Уж очень удачливо ловил он милости богов. Чистое, слегка смуглое лицо, волосы, крутящиеся широкими вольными завитками, прекрасное лицо, круглые мускулы; даже складки алого плаща сами укладывались в изящный узор. Невольно позавидуешь.
Когда Парис увидел Елену, то потерял дар речи и побледнел, кровь отхлынула к сердцу. Менелай подумал с хищной радостью: «Ага! Прохватило!» Если бы он понимал, безумный, что происходит! Но Бессмертные лишили его разума.
Он сам отпустил Елену на корабль — посмотреть сокровища Александра.
…где главный кормчий и охрана царицы плавали в крови, с перерезанными глотками, переколотые копьями…
Корабли Париса выходили в море — мерные, ровные удары вёсел уносили их в открытый волновой простор.
Никто не был готов к такому неслыханному предательству.
Пока Менелай дозвался кормчих, пока те собрали гребцов, прошло полдня.
Но царь всё же решился преследовать врага — на трёх судах с неполной командой.