Всё это сверкнуло мгновенным видением, и Менелай вошёл внутрь, словно сквозь невидимую дверь.
Прошло несколько часов. Вожди покидали совет, осоловевшие от бесконечных разговоров, сытной еды и хмельного вина. Менелай вышел в числе первых и отошёл с Асфалионом в сторону, чтобы прийти в себя. Тревожное чувство угнетало его, и он вспомнил самый пугающий миг, тот, который поразил всех.
Собственно, в начале-то ничего страшного не было. Совет начался обычной перебранкой. Басилевсы ругали Агамемнона за его вспыльчивость и ссору с Ахиллом.
И тут брата дёрнуло сказать, что это, мол, ещё нужно проверить, есть ли связь между историей с Хрисеидой и язвой, разящей войско.
Тогда Махаон, премудрый врач, сказал ему:
— Не богохульствуй. Всякая болезнь — кара. Страшно сомневаться в замыслах Богов, когда ужасный, ужасный и мстительный Феб, Аполлон Подземный, владыка Севера, бродит меж нами и Его чёрный плащ овевает нас холодом, когда все мы чувствуем звон тетивы и жуткий полёт Его стрел. Вы слышите? — Махаон привстал. — Вот Он прошёл сейчас мимо шатра!
Чья-то поступь раздалась, и глухо загремело что-то, будто стрелы в колчане.
Кровь оледенела у всех в жилах.
Наверное, басилевсы так и сидели бы, скованные ужасом, если бы не Одиссей. Он начал свою сладкую и вязкую, словно мёд, речь.
Жужжал и жужжал сладостный говорун, рассказывал историю распри Ахилла и Агамемнона. Все её знали, но Одиссей рассказывал как-то по-новому, складно, и для Агамемнона очень лестно. К складности этой прибавлялось ещё что-то. Что? Наверное, некий успокаивающий ритм.
Вожди слушали, глаза их туманились, и Менелай постепенно почувствовал приятную сонную отрешённость.
И увидел он цветущий сад и стоящее рядом огромное дерево. В дупле его жужжал пчелиный рой. В руках у Менелая была жаровня с углём, а под мышкой небольшой мех для раздувания дыма. И он полез на дерево, отводя ветви, наверное, чтобы выкуривать пчёл. Но тут одна ветвь вырвалась и крепко ударила его в бок. Менелай очнулся и понял, что это Аякс пихает его локтем.
Одиссей уже кончил успокаивающую речь.
И вместо него вступил Агамемнон. Он рассказал собранию удивительный сон, который видел накануне и в котором Бог повелевал вступить ему в бой с троянцами.
Стали расспрашивать Калхаса, что бы мог значить этот сон? Но гадатель кряхтел и уклонялся, говоря, что сон — вещь ненадёжная, и что его надо бы ещё проверить.
— Да что тут болтать, что проверять?! — не выдержал Аякс. — Ну что мы друг другу врать будем? Ведь ясно же, что на Ахилла мы нападать не станем, а уж он на нас — и подавно — не такой человек Пелид; я во всём нашем войске не знаю воина благороднее. Сколько можно отсиживаться?! Пойдём на битву, не думая ни о каких снах!
И тут все взвились, и стали кричать, что действительно, пора звать илионцев на битву, и пусть Боги нас рассудят.
Слово за слово, принялись строить воздушные войска, выводить призрачные дружины будущего боя: кто за кем пойдёт и в каком порядке. Потом вино полилось; пили, пока от воинских речей и от хмеля в головах не загудело.
Менелай стоял невдалеке от входа, и не хотелось ему идти к себе. Почему-то сердце подсказывало, что надо перемолвиться словом со своими давешними спутниками.
И тут вышел Одиссей.
А вслед за ним — и Нестор, ведущий Калхаса.
— Пошли с нами, — коротко, не глядя в их сторону, бросил Нестор. И Менелай, удивляясь самому себе, пошёл за стариками, и Одиссей вместе с ним.
Сзади шумно прощались, громко шутили и смеялись басилевсы, а безмолвная кучка людей незаметно уходила во тьму.
Миновали часовых.
— Слушай, ты мне можешь объяснить, почему мы идём за ними? — обратился Менелай к Одиссею.
— Сам не пойму, — отвечал тот. — Может быть, хотим знать смысл всей этой ночи?
И вплоть до самой калхасовой палатки они не обмолвились ни словом.
— У тебя нет лампы? Извини, старина, мы-то понимаем, что она тебе ни к чему, а, с другой стороны, нам тоже в темноте сидеть как-то не пристало.
— Это ты меня извини, Нестор, — прошамкал прорицатель. — Я сам должен был сообразить. Пошарьте там, возле очага.
Менелай порылся около угольев, запалил трут, а потом и глиняную лампу, которая действительно стояла поблизости.
Калхас, кряхтя, уселся на ложе и долго копался в своей бороде, жевал губами, двигал морщинами лба, думал о чём-то.