Залез я под одеяло… Справа от меня возвышалась Виола, слева — Ирэна. Полежав с минуту, я постепенно перестал дрожать, (не то чтобы совсем, но, по крайней мере, зубы стучать перестали), и прохрипел:
— Что со мною?
Ирэна поглядела на меня с материнским сожалением.
— Видишь ли, Август, дружище… Как бы тебе это доступнее объяснить?.. Ну, в общем, у всех нормальных людей вокруг тела есть некая невидимая оболочка, астральная шкура, так сказать. Это вещь чрезвычайно необходимая. Она защищает человека от невидимой духовной энергии, прежде всего — отрицательной энергии, которой наполнен мир. Если человеку эту шкуру пробить, он начинает болеть, может даже умереть иногда. В народе такое явление называют сглазом.
— Так меня, выходит, сглазили?
— Нет, Август, ты не понимаешь. Сглаз — это дырка в астральной оболочке. Её, в принципе, можно залатать; она и сама может затянуться. Но у тебя не прорыв этой невидимой кожи. У тебя вообще её нет. То есть ты плаваешь в космической энергии, во всей этой духовной жиже без всякой защиты. Это означает почти мгновенную смерть; и чего я никак понять не могу — почему ты до сих пор жив. Нет, тут не внешнее враждебное влияние, тут как будто взрыв какой-то изнутри.
— Взрыв? — пролепетал я, и вспомнил чёрно-зелёный шар.
— Так… А ну давай колись! — сурово сказала Ирэн.
Тут я выложил им всё — про фаустовы реторты, про Елену, про выстрел у егорьевского собора, про чёрно-зелёный взрыв и про Гермеса.
— Да-а… — констатировала Виола. — Ну и мерзавец, прости Господи. Мало того, что он с ума спрыгнул, он ещё и нас хотел провести.
— Я же тебя предупреждала! — с надрывом и болью говорила мне Ирэн. — Разве можно лезть в духовный мир с чёрного хода, заниматься всем этим колдовством? Колдовство вообще — грех, а колдовство без подготовки и самозащиты — это просто дурь.
— А вам можно? — встрял я.
— И нам нельзя. Но мы-то хоть это понимаем. Мы хоть и грешим иногда, но с опаской и против воли. Мы-то люди крещёные. А ты мотаешься по космосу как… сам знаешь что в проруби. Вот и результат.
— Что же теперь делать? — прошептал я.
Ирэн тяжко вздохнула.
— Поворачивайся на бок. Сосредоточься, Виола. Я попробую обработать ему голову, сердце и лёгкие. А ты возьмёшь позвоночный столб, печень и почки. Надо хоть какую-то оболочку ему создать, хоть слабенькую, хотя бы над основными жизненными центрами.
— Я не смогу… — заныла Виола с каким-то детским испугом. — Нет, я не смогу!
— Слушай, прекрати это. Соберись. Нельзя же его так оставлять, помрёт ведь. А одной мне не справиться. Ну что, берёмся?
Пыхтя от напряжения, они наставили на меня ладони и начали водить ими так, что у меня в голове закружилось. Минут через пятнадцать Виола не выдержала:
— Я уже больше не могу! Я устала…
— Помалкивай! Надо хоть немного закрепить. Всё ползёт, чувствуешь?
— Ничего я не чувствую! — ныла Виола. — Я устала! Не могу, умру сейчас!
Ирэн вскипела.
— Знаешь что?! Видишь в углу прадедушкина трость с чугунным набалдашником? Возьми её и тресни набалдашником пану Виткевичу по балде.
— Ты что?
— А ты что? Проломить ему голову боишься, а без помощи оставить не боишься? Подбери сопли, сосредоточься и выкладывайся давай. Потерпишь минут пятнадцать, не помрёшь. Зато Виткевича спасём. Ну, приналяжем? Ещё немного осталось.
Тут чего-то начало меня покалывать, жечь слегка, но не больно, а даже скорее — приятно. И с неудержимой силой захотелось мне спать. За окошком затеплилось розовое зарево восхода, а у меня в голове начался туман, как вечером, и в этом кружении, лёгкой мгле, начало мне чудиться и казаться.
И увиделся мне — ясно, кажется рукой можно дотронуться — батюшка в подряснике за столом. Перед ним лежала огромная книга, рядом стояла глиняная двугорлая чернильница, и этот человек удивительно ловко и красиво переписывал из книги в тетрадь обглоданным гусиным пером. Потом он отложил перо на специальную подставочку, потёр пальцами усталые глаза, обернулся и поглядел на меня сочувственно и ободряюще. И как будто он даже видел меня…
Потом отвернулся, закрыл чернильницу, закрыл тетрадь и закрыл переплёт книжного бронтозавра. Я видел отца Сергия, а книга, должно быть, — великая «История Троянская». Она захлопнулась, словно тяжёлый ковчег с Илионским золотом.
Илионский пояс из темноты стал посверкивать, и багряный кирпичный Акрополь стал каменеть, становиться гранитным, выкладываться, выстраиваться циклопической кладкой. И солнце закипело, и оружие загремело за стенами.
А потом наступила тьма.