…Чай мы пили втроём, Бэзил ушёл куда-то. Девчонки сидели в каких-то невероятных прабабкиных пеньюарах, настолько изящно жеманясь, что я только хлопал глазами — то в одну, то в другую сторону.
Тут раздался звонок.
Виола вышла из комнаты и вернулась вместе с Фомой.
— Ты что в такую рань, «доминус Хома»? — спросила Ирэна не без иронии. — Не спится?
— Дык… — ответил наш высокий патлатый друг, разведя руками. Чёрная водолазка его была в каком-то пуху. Фома сел, сутулясь, и в очах его таился беспокойный вопрос.
— Чай будешь?
— Дык…
Пока Фома объяснялся жестами, Виола уже налила ему. Фома сунул в рот горячий тост и принялся хлебать чай, тревожно поглядывая на присутствующих.
— Тебе что, Дмитрий Шемяка приснился? — спросила Виола. — Чего ты, вроде Августа, вибрируешь? Марка наслушался?
— В известном смысле… — отвечал Фома, прожёвывая. — Но я не из-за «Смарагда» беспокоюсь.
— Тогда в чём дело?
Фома закатил глаза, потом потупился и тихо произнёс:
— Я вижу здесь по крайней мере две проблемы. Первая: в Коломне что-то происходит. Я не знаю, в какой степени это связано со «Смарагдом», но определённо есть нечто загадочное в духовной атмосфере последних дней. Вторая: выясняется, что семейное прошлое нашего тесного дружеского, хм, так сказать, коллектива — гораздо более темно, чем представлялось ранее. Тут, понимаешь, такие скелеты из шкафов вылезают, что надо бы собраться и мм… ну, как-то определиться на будущее, что ли. Сделаем вид, что ничего не произошло, или как?
Ирэн поглядела на него очень серьёзно:
— Давай, Фома, отвлечёмся от скелетов. Лучше вернёмся к тому, что в Коломне что-то происходит. Что?
— Так. Перво-наперво — время у нас какое-то странное. Субъективно — очень тревожное ощущение. Раньше хронос был единым размеренным потоком. А сейчас оно, время то есть, стало разорванным, жидким, и в этой жидкости появились концентрированные сгустки, плотные, вязкие. Взять хотя бы наше вчерашнее собрание.
— А что? — удивилась Виола. — Собрание как собрание.
— Ты, Ирэна, с ней согласна?
— Да нет, не совсем.
— Вот и я не совсем. Сидели мы немного, а сколько всего напроисходило! И весь вечер я очень ясно чувствовал, что мы лицезреем только поверхность событий, а внутри время бурлит своей неведомой жизнью, как винная брага в огромной бутыли. Вы, конечно, можете сказать, что мы напились, да ещё Бэзил с Марком накурили — хоть топор вешай. Но Бэзил с Марком всегда курят, и напивался я не в первый раз. Что я — шампанского, что ли, раньше не пил? А вчерась я не то что трезвый был, но себя, по крайней мере, не забывал. И при этом имел совершенно чёткое ощущение, временно́го сгустка, вроде прозрачной капсулы.
— Как на картинах Леонардо, — возник я.
— Точно! — загорелся Фома. — Ведь верно же! У него все картины — словно отдельные капсулы.
— Похоже на космический корабль, — продолжил я.
— Да! Такой маленький уютный мирок, он несётся с бешеной скоростью, по сторонам только созвездья мелькают, а внутри — спокойно, идёт своя жизнь, и всем наплевать — что там снаружи.
Ирэн прервала его, постучав ложечкой о чашку.
— Об искусстве вы поговорите потом. Что ещё?
— А ещё — усилились у меня предвидения. И среди бела дня голоса слышатся, гул какой-то. Вы скажете, что я спятил. Но вот вам, пожалуйста, пример. Дня три тому, увидел я ночью, что помогаю своей тётке Марии (что тебе укол делала, Август), пожар тушить. И вот, представьте, в эту самую ночь у Ивановны платяной шкаф загорелся без всякой видимой причины. И кто же из нас спятил — я или тётка Мария?
— Одуреть можно, — сказала Виола.
— Как вы хотите, а неладно что-то в нашем датском королевстве. То ли у нас пространство за пространство захлёстывает, то ли ещё что. Но иду я позавчерась по Щемиловке, тихо иду, никого не трогаю. Собрался через Пятницкие выходить, а потом думаю: куда это я? Там же дорога перегорожена. И направился, как ни в чём не бывало, по Кремлёвской. Налево поворотил, зашёл снаружи до Пятницких и вижу — против них стенка торговых рядов обвалилась. Как я мог знать об этом заранее?
Нет, господа, воля ваша, а я скажу — дело нечисто. Похоже, завёлся у нас медиатор, посредник, так сказать, и через него творится в Коломне полтергейст какой-то (или хрен его знает, как назвать — неважно это!). Хреновина какая-то творится, короче говоря, в общегородском масштабе.
Мы втроём переглянулись. Фома мрачно спросил:
— Чего это вы коситесь? А ну выкладывайте карты на стол.
Виола ему рассказала. Только про Елену умолчала, и правильно сделала.