Тёмное небо, мерцающее холодными звёздами, виднелось в открытый проём.
Ворота закрылись, и оно исчезло.
Книга четырнадцатая. ВИЗИТ К ЦЕЛЕРУ
Зима звенела в Кремле. Холод лютый, воздух стоит колоколом, страшно и прозрачно вокруг; Успенский собор громоздился, словно чудовищная глыба льда, а вверху, среди неугасимого пятисвечия крестов его, меж куполов, горели и позванивали серебром алмазные крупинки звёзд.
Тепло было в столетних домах, тепло у Целера, тепло и в тёмном доме напротив. У окошка в темноте сидел в засаде наблюдатель и смотрел за калиткой в доме Ерусалимского. Но уже далеко заполночь было, и в буйной голове чекиста от усталости начали кошмариться всякие картинки. Из-за печки кто-то глянул, чёрт его знает, кто; что же, в самом деле, товарищи, пропадать что ли совсем из-за старого хрыча? И стало мерещиться, мерещиться наблюдателю, и увидел он в окне вовсе не зимнюю, а летнюю ночь, и не Кремлёвская это улица была, а Владимирка, и рядом громоздились Пятницкие ворота. Потупилась буйная чекистская голова, и странный сон пришёл, а он об этом и не догадывался, и не заметил, как заснул.
Меж тем я шёл на свидание к Целеру, и никого не было в Кремле; и во всём мире никого не было.
И через этот неподвижный мистический воздух по серебряной тропинке, по разметённым искрящимся снежинкам я подошёл к калитке Целера.
О как божественно прекрасен был этот вечер! И каким беспредельным светом веяла с неба Луна!
Я подошёл к тёмной резной калитке и дважды нажал на кнопку звонка. Потом потянул за причудливую ручку щеколды — и калитка открылась. И когда я вступил на крыльцо — открылась и дверь в дом. Я вошёл.
— Наконец-то! — послышался тихий голос из темноты. — Скорее закрывайте дверь. Проходите.
И в тёмном небе этой летней ночи страшным вытянутым в коричневое небо Мавзолеем громоздились Пятницкие ворота.
— Глуши мотор, — сказал шофёру старлейт. В золотом свете фонаря лицо его почему-то казалось зелёным.
— Выходи.
Вышли оба.
Распахнулась над ними арка. Ворота жутко молчали, похожие одновременно и на Московский Кремль и на московский же Мавзолей. Но в прохладном летнем сумраке вовсе не дедушка-Ленин лежал, а наоборот — зияла огромная пустота, и в конце её горели два огонька.
— Потупчик, Петров! — зашипел старлейт в темноту. — Землю привезли?
Два папиросных огонька полетели на землю и погасли.
— Так точно! — раздалось из темноты.
— Чего орёте? — тихо рыкнул начальник. — Показывайте.
Посвечивая фонариками, Потупчик с Петровым пошли вперёд, а лейтенант направился за ними, скрипя ремнями и сапогами, — за ворота, направо.
— Вот… — Петров сверканул фонариком в глубину и там нарисовался сводчатый подвал с большим проломом. — Видать, купеческий. Горкомхоз тут недавно копал, ну и подумали — может какая древность. Мужик из музея приходил. «Нет, — говорит, — это восемнадцатый век, можете закапывать». Ну а мы слышали, что в яме надобность образовалась…
— Это вы верно подсказали, — кивнул лейтенант. — Подвал хороший, поместительный. А то на Петропавловском копать — одна морока, да и секретности никакой. Накопились, понимаешь. Подгоняй машину.
Шофёр вышел, и минуты через полторы, тихо урча и мерцая приглушёнными фарами, грузовик выехал из ворот, развернулся и подъехал к пролому.
— Снимайте брезент! — скомандовал начальник.
Потупчик с Петровым сдёрнули покров и под зловещим лунным светом показались трупы — около десятка полуголых тел, сваленных кое-как.
— Ну, что стоите? Бросайте их в яму, пока никто не видит. Жара, того и гляди смердеть начнут.
Петров глянул в кузов. Сверху лежал старик, седой, в длинной белой бороде, с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. На лбу у него зияла отвратительная рана. Потупчик спустил борт машины.
И тут раздался стук.
Тёмные сени сменились небольшой прихожей, а затем — залой. В комнате на столе стояла тусклая лампа свечей на 15–20. стены были сплошь завешены коврами, заставлены книжными шкафами. Из резных рамок глядели старинные гравюры — лица философов, картины, писанные маслом, а в углу высился огромный киот с двумя десятками икон и разноцветными лампадами, которые играли на золоте окладов рубиновыми, изумрудными, сапфировыми искрами. Под киотом стоял заваленный ворохами рукописей стол; исчерченные листки и обрывки тетрадей лежали на полу, разорванные страницы догорали в камине, в противоположном углу мерцали алхимические приборы, а к столу подошёл высокий и сутулый старик.
— Наконец-то!