— Узнав о том, что произошло в Бадене с вами и Себастьяном Отто, мы приставили к вам людей, но вам удалось оторваться от них, когда вы вскочили в трамвай и оставили на остановке не только Малахая Самюэльса, но и полицейских, наблюдавших за ним.
Меер словно снова почувствовала пальцы Себастьяна, стиснувшие ей руку, увлекающие в тронувшийся трамвай. Тогда она поверила ему, когда он сказал, что пытается скрыться от тех, кто напал на них в лесу, от тех, кто хочет использовать ее, чтобы найти флейту. Поверила, что они случайно потерялись с Малахаем в парке Ратхаус. Но теперь девушка думала иначе. Затащив ее в трамвай, Отто обманул Малахая и полицейских, следивших за ними. Был ли это тот самый момент, когда он перешел от того, чтобы ей помогать, к тому, чтобы любыми средствами добиться желаемого? Или же это, как сказал Себастьян в подземном склепе, случилось тогда, когда она отказалась сыграть на флейте?
У Шмидта зазвонил сотовый телефон, и он ответил. Тем временем Кранц задал Меер еще несколько вопросов о том, что произошло в потайном подвале под зданием Общества памяти, однако та умолкла на середине, услышав, как Шмидт произнес имя «Себастьян».
— В чем дело? — спросила она Кранца.
— Не понимаю, о чем… — начал было отвечать тот, но в этот момент Шмидт захлопнул свой аппарат.
— Себастьяна Отто нет в клинике Штейнхофа. Он не появлялся там с позавчерашнего дня, но полчаса назад позвонил в комнату дежурных медсестер. Наш человек разыскивает ту медсестру, с которой разговаривал герр Отто. Похоже, она отправилась совершать обход.
Меер представила Себастьяна на месте своего отца — искателя приключений; в него стреляли, арестовывали, а он тайком переправлял сокровища через границу… ее отец пошел бы на все, чтобы ей помочь. Нарушил бы любые законы. Совершил бы любое преступление.
— Господин следователь, сегодня вечером в филармонии дается особенный концерт. Полагаю, его будут транслировать по радио, не так ли?
— Думаю, да.
— Вы можете это уточнить?
Шмидт недоуменно наморщил лоб.
— Почему вас это так интересует?
— Пожалуйста…
Обернувшись, Шмидт спросил по-немецки Фиске, и тот ответил по-английски:
— Да, концерт будет передаваться в прямой трансляции.
— Сколько сейчас времени? — Свои часы Меер потеряла в подземелье.
— Почти семь вечера, — ответил Кранц.
— Нам нужно ехать в концертный зал. Вот где Себастьян. Я должна с ним поговорить… остановить его.
ГЛАВА 88
Четверг, 1 мая, 19.18
Пальцы Давида Ялома лежали на детонаторе, теребя его так, словно это было кольцо на пальце его жены, которое он крутил и крутил, когда они сидели в темном зрительном зале, смотря фильм или слушая концерт. Среди тех, кто находился наверху, тех, кому предстояло погибнуть при взрыве, были люди, которых Давид знал лично. Том Пакстон, Билл Вайн и еще десятки других руководителей спецслужб и глав правоохранительных ведомств со всего мира — на протяжении многих лет он брал у них интервью, писал о них статьи. И вот сейчас они сидели в зрительном зале и слушали концерт, даже не догадываясь о том, каким величественным финалом завершится сегодня Третья симфония Бетховена.
В 21.50 компьютер Ялома отправит по электронной почте серию его статей одновременно в три ведущие мировые газеты. Манифест, написанный им, станет исповедью, пройти мимо которой не сможет никто. Основные факты — кто, когда, где и почему взорвал конгресс МАСБ в Вене — будут изложены, как давным-давно научился этому на журналистском факультете Давид, — четким, предельно ясным языком, каким всегда отличались его статьи. И только те, кто останется в живых, смогут рассудить, стоила ли жертва, принесенная израильским журналистом, поставленных целей.
Первая часть завершилась, последовало несколько мгновений тишины, и затем величественная симфония снова заполнила подземную пещеру, заглушая шорох крыс и биение сердца Давида.
Он представил себе, как в зрительном зале в плюшевых креслах сидят его дети и все члены его семьи, уронив программки на пол или скомкав их в руке, и сосредоточенно слушают божественную музыку, полузакрыв глаза. Меньше чем через час взрыв уничтожит его самого — и в то же время возродит к жизни. Он превратится в воспоминание, каким сейчас являются все его родные, и они все вместе снова встретятся в прошлом. Теперь Давид чувствовал, что они совсем близко. И близко конец, конец всему. Впервые за много месяцев его напряженные нервы распутались, разгладились; музыка успокоила его, музыка и сознание того, что даже если его сейчас и обнаружат, он все равно успеет нажать детонатор.