— Черт побери, Таккер, это снова долбаная крыса, — послышался другой голос.
Луч фонарика поймал крысу, которая тотчас же метнулась к западной стене и проскользнула в щель.
— По-моему, нам пора возвращаться наверх, — продолжал второй американец. — Это погоня за призраками.
— Погоня за крысами, — пошутил первый.
Их смех заполнил подземную камеру, но, как показалось Давиду, теперь он уже звучал чуть в отдалении. Неужели незваные гости уходят? Похоже на то. Давид сидел в темноте, напряженно прислушиваясь. Он не знал, сколько времени потребовалось американцам, чтобы уйти отсюда, потому что ничего не видел, а музыка теперь заглушала слабые удаляющиеся шаги. Вопрос заключался вот в чем: ждать ли намеченного места в четвертой части или же сделать все прямо сейчас? Может ли он позволить себе ждать? А что, если люди Пакстона не сдались? Что, если они лишь выжидают? Подойти так близко к цели и потерпеть неудачу только потому, что он хотел изящного окончания — собирался взорвать бомбу в самом конце симфонии? Есть ли в этом смысл? Нет, тянуть дальше бессмысленно.
Давид взял провода.
ГЛАВА 94
Четверг, 1 мая, 20.04
Когда Меер подошла к двери зрительного зала, дорогу ей преградил капельдинер. Не обращая на него внимания, не думая о том, что он пытается ее остановить, не заботясь о том, что она мешает концерту, молодая женщина решительно взялась за дверь. Но, разумеется, капельдинер протянул руку, удерживая дверь на месте, и приглушенным, но строгим тоном предупредил женщину, что во время выступления проходить в зал воспрещается.
Конечно же, Меер это знала. Хождение по залу отвлекает музыкантов. Любое движение во время концерта может сбить исполнителя. Однако девушка собиралась сделать именно это. Она была готова устроить скандал, если бы только удалось открыть дверь чуть пошире, чтобы шум проник в зал. Все что угодно, лишь бы отвлечь Себастьяна. Но капельдинер загородил собой дверь, и Меер не могла ее открыть.
Однако она слышала, что происходит на сцене, а происходило там следующее: человек, повинный в смерти ее отца, взял первую ноту мелодии, навязчивым кошмаром терзавшей Меер с раннего детства. Зрительный зал наполнился древним, странным звуком. Акустические колебания отразились от пола и потолка, завораживающие, пьянящие. Не от мира сего. Это была не музыка. Не шум. Ничего похожего на то, что слышал кто-либо из людей, кроме Меер.
Она зажала уши руками, стараясь отгородиться от этого звука, но тщетно. У нее закружилась голова, она покачнулась, пытаясь удержать равновесие. Сумочка соскользнула с плеча, вываливая содержимое на ковровую дорожку. Меер присела на корточки, собирая вещи, и капельдинер, любезный помимо воли, наклонился, помогая ей. На что она и рассчитывала.
Воспользовавшись добротой служащего, девушка быстро выпрямилась и бросилась к двери. Распахнув ее настежь, она ворвалась в зал и побежала к сцене.
ГЛАВА 95
Четверг, 1 мая, 20.07
В зрительном зале многие даже не заметили, что на сцене происходит что-то необъяснимое, но все музыканты недоуменно обернулись, ломая правила. Дирижер застыл с поднятой палочкой. Еще никогда не терявший самообладания на сцене, опешивший Леопольд Твитхель таращился на Себастьяна, не в силах решить, как ему поступить, пораженный внезапно нахлынувшей тоской.
Твердая земля у него под ногами растекалась. Он был уже не на сцене, а плыл в воде. В ледяной, холодной, черной воде, под черным небом. Ни луны. Ни звезд. Лишь леденящая черная ночь и леденящая черная вода. Вокруг плавало то, что осталось от корабля: обломки, загубленные жизни. Звучали крики, далеко и совсем близко. Как капитан корабля, он нес ответственность за корабль, а теперь он будет отвечать за смерть всех этих людей. Крики пассажиров постепенно приобретали общий рисунок: ужас превращался в отчетливую мелодию, которую, сознавал капитан, ему предстоит слышать вечно. Ледяная вода становилась теплой; его члены отяжелели. У него мелькнула мысль, что лучше утонуть — лишь бы больше не слышать эту жуткую симфонию проникнутых ужасом криков.
По мере того как Меер приближалась к сцене, у нее перед глазами все то расплывалось, то снова становилось отчетливым, а погруженный в полумрак зрительный зал превращался в незнакомое ночное небо.
Марго чувствовала запах своей лошади, сосен и свежий аромат дождя. Ветер был такой сильный, что позаимствованную у Бетховена шляпу сдуло, и растрепанные волосы больно хлестали по лицу, обжигая кожу. Плащ, промокший под холодным дождем насквозь, тяжело давил на плечи. Затея с переодеванием казалась такой хорошей.