Иногда я обращался с разными вопросами к учителям, но, как правило, ответы не устраивали меня. Например, при общем равнодушии к СМИ, однажды я все же обратил внимание на короткое победоносное сообщение в общем потоке районных новостей о том, что некое СМУ (или УНР, не припомню сейчас) перевыполнило квартальный план строительных работ на сколько-то тысяч рублей. Насколько я понимал в этом деле, строительно-монтажные управления стоят не «деньги» – сооружения, объекты строят они. Учитель-мужчина (географ или историк, кажется – географ) попытался мне объяснить плановую связь между строительством и расходами на него. Выходит так, – с огромным недоумением продолжал расспрашивать учителя я – что главная задача в строительстве – это расходовать деньги, а стройка – это как бы побочное приложение к ней??? Учитель устал объяснять это мне, и мы закончили исследование этой темы на том, что я еще мал, подрасту – разберусь, а пока «не бери в голова», все путем.
Далее, возьмем концентрацию школьного курса литературы на таких, например, сочинениях, как «Недоросль», «Ревизор» и даже блистательное «Горе от ума» – разве не похоже это на то, как если бы наши потомки лет через двести-сто станут изучать наше время по материалам журнала «Крокодил»? И вообще, зачем нам всем без исключения нужна классическая литература феодально-буржуазных времен? Не практичнее было бы изучать то, что ребята читают реально, ну, «Человека-амфибию» там, «Аэлиту» и проч. Обязательно я включил бы в курс своеобразного «Конька-горбунка». Мало того, что я с детства любил эту сказку, свидетельствую сверх того: на моих глазах в деревне простой бригадир простой плотницкой бригады читал на отдыхе товарищам всего «Конька-горбунка» наизусть без заметных купюр, и слушали товарищи с удовольствием простую декламацию его, тогда как «Онегина» ныне ценит не каждый-то интеллигент, а Печорин – вообще не герой и не нашего времени вовсе. А из буржуазно-феодальной эпохи я взял бы Жюль Верна, Майн Рида, еще кого-нибудь. Удовлетворительного разрешения такие вопросы не получали, так что все это продолжало негативно влиять на мое отношение к миру «взрослых» людей, и никакого стремления войти во «взрослый» мир со всеми своими потрохами по-прежнему не было у меня. И по-прежнему «Ихтиандры» да «Ариэли» прочно владели мной.
Как литературные герои, они тоже окружены литературными «взрослыми» людьми, персонажи есть и хорошие, и плохие, но очевидных глупостей в воображаемом, сочиняемом мире нет. Впоследствии я понял, что очевидных глупостей в воображаемом мире литературы нет по тем же самым причинам, по которым прямая музыкальная фальшь под перо композитора не попадет. Тогда же я был подростком и воображаемый мир, в котором как бы рисуется всякое, но рисуется ясно без фальши, и даже фальшь, присущая негодному герою как его особенная черта, изображается писателем без фальши – этот искусственный мир понятнее, яснее и ближе был для меня, чем отчетливо лживый реальный мир. Если персонаж в книге лжет, то он лжет другому персонажу, но не читателю, не мне. В реальности же люди лгут мне, а кому же понравится это. Не имея по возрасту способностей разобраться в этом во всем, не анализируя свое поведение вообще, я отворачивался от реального мира и погружался в воображаемый мир.
Среди моих мечтательных развлечений на скучных уроках было порой и такое: изобретал я школу, в которой программа была бы разумной, а методика прохождения дисциплин имела бы принципиальную основу в живой непосредственности занятий в кружках. Это была всего лишь игра со скуки в уме, но вот спустя много-премного лет, во время перестройки еще живых развалин СССР на новый «свободный» лад известный телеведущий Владимир Познер рассказывал в одной из своих передач о своих родителях, переездах семьи из одной страны в другую, о школах и «университетах» своих. В частности, он подробно рассказал о школе с оригинальной методикой преподавания в Нью-Йорке, в которой он во время своего тинэйджерства имел удовольствие быть учеником. Слушая тот рассказ, я не верил своим ушам – мы с товарищем Познером, оказывается, учились в очень похожих школах: он в далеком Нью-Йорке реально, я – воображаемо в СССР.
Некоторые читатели могут подумать, неужели в стране совсем уже не было школ для особо одаренных детей? На это отвечу я так.
Особо одаренным ребенком я не был, в методическом отношении все мои отличия от одноклассников были следствием пристрастия к чтению и суммы рано прочитанных книг. О мистике и размышлениях о сути бытия я не рассказывал никому (никто и не догадывался об этом со мною поговорить) а направляли в такие школы, если они и были, отличников прежде всего. Я же отличником не был и не стремился им быть. Ночью из мистического любопытства по пожарной лестнице на крышу шестиэтажного дома я лазал.