Более того, я вовсе не уверен в окончательной правоте моего письма, так как это всего лишь точка зрения одного человека. Возможно, более опытные люди могут поспорить с ней. Если письмо не печатают, значит, не все так просто. Но это дело организаторов комсомольской среды, а я рядовой комсомолец – лейтмотив моей жизни иной.
Незнакомец выразил сожаление по поводу моего отказа заниматься этим в дальнейшем, и эта тема исчезла из моей жизни навсегда. Никогда ни при каких обстоятельствах не замечал я негативных последствий этой истории, работая на режимных предприятиях, например. Фамилию того парня я вроде бы позабыл, но спустя много лет встретил очень похожую фамилию в каком-то официальном сообщении по поводу ответственных мероприятий в ЦК КПСС, в перечислении «ответственных работников аппарата ЦК». Нет ничего удивительного, если это был он.
Более никаких активных действий в комсомоле я не затевал, лишь в последний год комсомольского стажа, вопреки моим самоотводам, воплям и слезам, меня выбрали-таки окаянные бездушные коллеги комсоргом отдела математических методов исследования в одном НИИ. Эта история подробно описана мною в серии «ДД в НИИГОГО», в рассказе «Волшебная сила науки, или Дубеев – комсорг». Здесь я добавлю только то, что в общем комитете комсомола предприятия был в то время один интересный товарищ, очень хороший специалист с загадочной судьбой. Близко я его не знал, но он хорошее впечатление на меня производил. Так он однажды мне с глазу на глаз сказал, чтобы в своем стремлении досрочно освободиться от статуса комсорга я бы поосторожнее был. В комитете поговаривают, что не наш это ты человек, чувствуют товарищи нюхом – не наш. Но взять меня не за что: скользкий, говорят, сам выскальзывает из рук – знает, сволочь, слова… Но это никак не связано с письмом в Комсомольскую Правду с десяток лет до того, ведь я действительно в том комитете нагловато себя держал. Предупреждение было понято мною, и коррективы я в поведение внес. Тем и закончился законными образом в 28 лет мой комсомольский стаж. Но билет я, понятное дело, храню.
Осталось сказать, что при развале СССР, на последнем съезде комсомола было много крику по поводу необходимости перемен. Звучали и конкретные предложения – я слушал их по телику и смеялся – неужто в архивах нашли то письмо, ха-ха-ха. Конечно, нет, к тому времени все это просто в воздухе носилось само собой, и они взяли это из воздуха сами, но опоздали с реформами на много ответственных лет.
Конечно, здравомыслящий человек, начитавшийся по уши антисоветской литературы, может сказать, что тот парень якобы из аппарата ЦК ВЛКСМ вполне мог быть из совсем другого учреждения, из того самого, которое для оперативной работы любые удостоверения своим людям дает (под отчет применения и с последующей сдачей в соответствующий отдел.) Однако не надо слишком много антисоветской литературы читать, а надо принять во внимание, что то учреждение вполне могло проверить меня незаметно и без таких пышных форм. Констатируем вывод: вскоре после окончания средней школы, в самом начале взрослого жизненного пути наш лирический герой взял да и вполне продуманно отклонил возможность, неожиданно подставленную судьбой – возможность сделать весьма вероятный карьерный шаг наверх. При этом он чувствовал себя вполне в своей тарелке и даже не замечал того, что на самом-то деле его остановил прозрачный, невидимый, но уже к тому времени отвердевший, росший из раннего детства барьер, барьер недоверия миру «взрослых» людей. Первый раз в седьмом классе опоздать на общешкольное собрание ради того, чтобы в президиум не попасть – это потребовало тогда усилия воли для сознательного противопоставления себя системе взрослых людей. А тут я наплел «товарищу из ЦК» кучу правдивых, легко проверяемых самоотводов – совсем без напряжения воли, как нечто идущее само собой.
ГЛАВА 11. ПОЧТАЛЬОН
Итак, вернемся в 1962-й год, год моего окончания школы. В то время я практически не думал ни о каком «жизненном пути», ни о какой реальной «жизненной цели». Разговоры ровесников на эту тему казались мне скучны, я не участвовал в них. Я произвел весьма неблагоприятное впечатление на некую серьезную родственницу, когда в вымученном разговоре о моих собственных перспективах перепутал специфику двух вузов, авторитетных в наших кругах. Авторитетная же в нашей семье дама была шокирована примерно так же, как несомненно был бы шокирован футбольный фанат, если вместо символики ЦСКА, например, раскрасить его в символику «Спартака». Заняться моей судьбой решил один знакомый научный работник, которого я видел до этого случая всего лишь единственный раз. Он был в гостях у тети Тани, той самой, которая в серии «ДД в НИИГОГО» имеет обыкновение в Татьянин день напевать: «Через тумбу, тумбу раз… и т.д.» Он вроде бы починил тете Тане приемник, вслушивался в выступление, кажется, Кеннеди и переводил нам в том смысле, что великое будущее, мол, ждет великую американскую молодежь, но и великая американская молодежь ради этого великого будущего должна и сама великие усилия приложить. Тогда мы посмотрели друг на друга с недоумением, как на ненужную игру природы, каждый со своей стороны. Теперь он пожелал встретиться со мною и в трудоустройстве помочь. Но я в то время сочинял стихи омерзительного содержания, тетрадку которых впоследствии сам же и спалил (о чем давно уже сожалею, там были и хорошие стихи.) В тот день особенно был я не в духе, на аудиенцию явился, но делового впечатления не произвел. Хотел пристроить меня к делу еще один почтенный человек, он мог устроить меня паркетчиком-учеником, но быстро понял, что способностей к систематической работе у меня нет. Были и другие попытки, о коих в полной версии мемуаров, может быть, я когда-нибудь вам расскажу.