В процессе функционирования тех аккумуляторов электролит и пластины взаимно разлагали друг друга, отчего качество тока снижалось, а в банках возникал и накапливался темный, липкий так называемый «шлам», каковое слово по-немецки (Schlamm) означает просто «тина» и «грязь». Одновременно выделялся и запах столь мощной химической силы, что от него ржавели клеммы, шайбы и провода и портилось все вокруг. Поддерживать в этой комнате порядок и менять электролит было обязанностью лаборантов, но они манкировали этим как могли и довели аккумуляторную до такого гадостного состояния, что новому в лаборатории человеку было трудно туда войти.
Ознакомившись с этической компонентой этого сложнейшего вопроса, я решил, что работа – это работа, химия – это химия, шлам – явление научное, во всяком случае, это не «грязь» в бытовом значении этого слова, а кто любит науку, должен и к побочным эффектам относиться легко. Посему надел я поверх своего нового рабочего халата огромный желтый клеёнчатый фартук, влез в резиновые сапоги, надел резиновые перчатки и занялся полезным для лаборатории делом – стал аккумуляторную в порядок приводить. Оказалось, что это не просто так взял да в порядок весь этот гадюшник привел. Там было много окислившихся контактов, требовалось менять электролит… Короче, не помню я, сколько дней возился я там конкретно, но помню, что приличный, почти что чистенький и новый клеёнчатый фартук почти что до невозможности извазюкал я там едким шламом, и что не одни только местные начальники заглядывали через открытую дверь ко мне, но подходили также и простые сотрудники, таращили на меня свои восхищенные глазенапы (как в цирке на ученого шимпанзе) подначивали разными шуточками и уходили в трудовую тишину своих глубокомудрых «отделов» продолжать научные дела. По окончании этой работы я почувствовал, что стал в лаборатории личностью довольно популярной, хотя считалось, что я – оригинал.
…Вскоре нашел я там занятие, которое оказалось как раз по мне. В некоторых отделах лаборатории громоздились на столах приборы, нередко друг на друге в два этажа. Они затеняли от света стол, и там добавлялись еще настольные лампы системы «дайдоспать». Серые, окрашенные шаровой краской металлические корпуса приборов, темные приборные панели, белесые циферблаты на них, негромкое пение электросхем – все это наводило такую индукцию сна, что никакая чашечка никакого, даже лучшего тогдашнего кофе не могла ее преодолеть. Будучи знаком с работою в этих отделах, я никоим образом не стал бы осуждать молодых инженеров приятного пола (неужели «инженериц»?! ) только за то, что они отрывались от этой работы и шли посмотреть, как новый лаборант разносит аккумуляторную станцию в драбадан.
Работа в тех отделах была такая:
Руководствуясь какими-то своими «схемами эксперимента», девушка-инженер поворачивала в нужное положение установочные лимбы приборов, нажимала кнопки и поджидала, когда разбуженные кнопками стрелки приборов перестанут в своем новом положении качаться-колебаться и в этом новом своем положении снова уснут. Тогда она считывала с циферблатов в определенном порядке показания приборов и диктовала их лаборанту, который обычно чуть сзади рядом сидел и записывал цифры новой строкой в журнал. По окончании записи девушка-инженер, руководствуясь какими-то своими «схемами эксперимента», поворачивала в нужное положение установочные лимбы приборов, нажимала кнопки и поджидала, когда разбуженные кнопками стрелки приборов перестанут в своем новом положении качаться-колебаться и в этом новом своем положении снова уснут. Тогда она считывала с циферблатов в определенном порядке показания приборов и диктовала их лаборанту, который обычно чуть сзади рядом сидел и записывал цифры новой строкой в журнал. По окончании записи девушка-инженер, руководствуясь какими-то своими «схемами эксперимента»… и вот это занятие, представьте себе, продолжалось весь день. Иногда работа несколько разнообразилась тем, что «инженер-исследователь» вооружался секундомером и ориентировался в чем-то по нему, остальное было все то же, как написано здесь.
По заполнении тех довольно толстых журналов типа амбарных книг следовало в два этапа обстоятельно их «обсчитать». Сначала, насколько я эту методику припоминаю теперь, их обсчитывали по простым арифметическим формулам типа «сложить, умножить, подытожить», по ним выводились аккуратные усредненные величины, и весь этот этап заканчивался сведением полученных арифметических результатов в новые таблицы теперь уже меньшего объема, чем исходный журнал.