Такое мощное изобретение, как ЭВМ, тогда еще считалось новинкой в определенных кругах и до нашего НИИ не дошло. Наиболее успешно мечты о нем осваивали писатели-фантасты, внедрение же ЭВМ на практике шло более реалистичным путем. Поэтому такая простая арифметическая обработка сырых «экспериментальных данных» велась с помощью ручных арифмометров типа «железный Феликс», и выполняли ее, естественно, женщины-инженеры и девушки-лаборантки, мужчин же ни тех ни других к этой работе было нежелательно допускать, так как мужчины – народ необузданный, мужчина может в приступе раздражения испортить железный прибор. А то, что механический арифмометр является источником повышенного раздражения – знают все, кто ручки ему крутил. Уж на что я был парнишкой уравновешенным и был способен часами сидеть в двадцати сантиметрах от пышных локонов над складками халата, вдыхая аромат таинственных духов, слушать диктуемые цифры и машинально вписывать их в журнал, думая о чем-то своем – но и мне «железного Феликса» не доверяли, боялись – сломаю еще.
Однако полученные таким образом промежуточные таблицы нужно было еще по сложным многоярусным логарифмическим и тригонометрическим функциям посредством логарифмической линейки окончательно обсчитать – и вот тут-то и наступал для меня звездный час. Не ведомо мне почему, но логарифмическая линейка чем-то нравилась мне, и нежелание сотрудников делать эти расчеты удивляло меня. И вдруг при первой же попытке по длинным формулам что-то полезное рассчитать я с искренним недоумением обнаружил, что повторный расчет по тем же формулам, в том же порядке и по тем же исходным данным дал мне неузнаваемо иной результат. Подтвердилось основное свойство логарифмической линейки – она дает верные результаты только в очень умелых руках. Даже самое простое требование к профессионалу, а именно, автоматически, не думая об этом, всегда держать визирную линию в момент установки строго против носа – и то было почти невыполнимым потому, что вступало в противоречие с природным предпочтением человека смотреть на близкие предметы перед собой одними только глазами, не целясь носом на них. О других, более сложных условиях счета на этой линейке я уж и не говорю, не всё оказалось так просто, как кажется нам в первый раз. В школе же были у нас только простые примеры, да я и не помню точно теперь, входила ли линейка в школьный курс. Мне приходилось иной раз обижать лучшее чувство справедливости в представительницах моего поколения напоминанием о том, что коль скоро то или иное положение достойной уважения науки входило в школьный курс, то его нужно помнить и применять. В результате подобного спора обиженная сторона неизменно доказывала, что то или иное положение достойной уважения науки в школьный курс не входило, а если некоторые тут путают и сваливают в одну общую кучу школьный курс, физический кружок, дополнительную литературу и невесть что еще – то нечего других-то в невежестве тут обвинять, за своей собственной памятью лучше присматривать надо. Так что я и не знаю теперь, такими ли уж злонамеренными саботажницами были представительницы прекрасного пола, когда, вдоволь накрутившись ручкой «железного Феликса», отказывались на линейке считать на одном только том основании, что они не умеют, а научиться не могут. Это выше сил человеческих, на линейке так много считать. Мужчины же, как известно, тоже всегда отговорку найдут (какая еще линейка, провод мне скручивать надо! и т.п.) Мое желание попробовать в этом невинном занятии скромные силы свои было встречено с пониманием, первое фиаско не обескуражило никого. Я обзавелся известным руководством Панова и тренировался по нему даже дома, вольно на диване развалясь и ноги повыше положив, а заинтересованные лица по-прежнему верили в меня. Вскоре мне стали доверять эти, как считалось, самые сложные расчеты; первое время проверяли, потом перестали проверять.
На основании этих окончательных вычислений составлялись итоговые таблицы, которые собственно и содержали в себе результаты работы лаборатории в цифровой сжатой форме, а для наглядности, как это делается обычно, по итоговым таблицам еще и графики строились в надлежащих масштабах (в том числе логарифмическом) иной раз цветными карандашами, иной раз с прорисовкой пунктирных, штрихпунктирных и прочих фигурных линий простым карандашом. Этим тоже с удовольствием занимался наш универсальный лаборант, при случае выполняя также и свою «нормальную» работу, то есть припаять, отпаять, открутить, прикрутить, сеть нечаянно коротнуть и т. п. – много, короче, дел. Уже тогда я стал замечать, что мне и там тоже прощают и начальники, и товарищи многое, как прощалось мне многое в школе, как прощается многое любимой собачке в семье. Но к такому я с детства привык и, к моему глубокому, но, увы, запоздалому сожалению, этому значения не придавал.