Для закрытия темы об армии расскажу, чем кончилась моя военная обязанность спустя много лет. Повадился наш военкомат вызывать запасников для нелепых своих поручений – главным образом разносить повестки шоферюгам по случаю уборочной на целине. Возможно, и другие повестки бывали, я не обучен приказы начальников изучать. Наглость военкомата при этом на знала границ. Приходишь вечером домой – ан дома повестка, явиться в военкомат к 8.00, дата – завтрашнее число. Ладно, если к 10.00 – успею на работу толком позвонить, но 08.00 – беспредел. Дел на работе гора, договоренность со смежниками, оборудование ставится на ППР и т. п. и т.д., сроки поджимают, всё невпроворот – но военкома это не касается, повестки рассылаются так, как если бы люди бродили по плацу и ждали команды ОТДЕЛЕНИЕ – -В ДВЕ ШЕРЕНГИ – СТАНОВИСЬ! Явишься в военкомат и маешься там вместе с другими такими же «партизанами» полдня, пока ленивый тыловой капитан или более толстый майор не раздадут по десятку (!) повесток в руки, и до завтра чтоб ррразнести! Мне, как бывшему почтальону, такое количество корреспонденции в одной доставке было просто смешно. Другие же «партизаны» почтальонами не были, но матерились они по этому поводу – будь здоров!
Однажды оказался я в каком-то кабинете военкомата, с какого такого дубака – не припомню уже. Там оказался человек моих примерно лет, абсолютно штатский по виду и с таким выражением лица, что я сразу понял – родной! Либо научный работник, либо с райкома мужик. Между прочим, и в крепких парткомах, и даже в райкомах попадались люди с очень умными лицами – и не нужно видеть в партийной стране один только гадостный шлямм. Так что отвел я душу, рассказал я ему, не раскрывая, разумеется, содержание своей работы, что связан на работе со множеством занятых делом людей, практически никогда не болею, и люди тоже планируют время для контактов со мной. Если бы повестки приходили хотя бы за день до явки в военкомат, я мог бы спокойно перепланировать день, только лишь и всего. Товарищ внимательно выслушал, подумал, спросил фамилию.
– Рядовой запаса Дубеев.
– Хорошо, до свидания. Я попробую что-нибудь сделать.
– До свидания. Спасибо на добром слове.
Больше того человека не видел я никогда, но что бы вы думали – ни одной повестки с тех пор лично мне не пришло. Лично мне это было удобно, но и этот случай можно вставить в серьезную критику СССР. Гарун-аль-Рашидам нужно не шляться инкогнито по базарам впотьмах, эпизодически что-нибудь в частностях поправляя, но устанавливать общие разумные порядки в стране. Разве это не так?
Отскочим снова назад из застойных семидесятых в ранние шестидесятые годы. Записался было я однажды в литобъединение одно, но после всего лишь нескольких занятий перестал ту литстудию посещать. Запомнились мне оттуда три лица. Одна дева задумчивая, в зеленом платье, с густыми длинными, ниспадающими почти до пояса тяжелыми потоками прекрасных золотых волос. Она томно и недоступно смотрела ни на кого, ей не хватало только гребня золотого да блестящего рыбьего хвоста – было бы самое то. Вторая была дама более опытных лет, в очереди в кассу гастронома после работы по вечерам она только мягкостью вежливости своей могла бы заметной в очереди стать. Вскоре, когда я пришел в тот кружок, в программе занятий было прослушивание «по радио» – по радиотрансляции то есть, какой-то передачи на какую-то литературную тему – забыл я, о чем конкретно была там речь.
Компания из нескольких человек слушала с подчеркнутым вниманием эту, как мне казалось, галиматью. Не успел я по окончании передачи разинуть свою пасть для суждения о радиотрансляции как источнике вербальных помех, как все общество бросилось поздравлять эту скромно сияющую даму. Она оказалась автором и исполнительницей передачи, одновременно руководительницей нашего кружка. Третьим запомнившимся лицом был весьма неопрятный, растрепанный мужчина, муза которого водила его по пустырям и напевала ему сатирические стихи в адрес администрации района по поводу захламленности территорий, видимых гражданам с дорог. Еще они, участники кружка, как-то непонятно высказывались о поэте Сосноре. Я перестал посещать тот кружок и до сих пор остаюсь в полном неведении относительно того, на какую такую мозоль советский поэт Виктор Соснора, в то время еще молодой, им тогда наступил.