В общем, я представляла себе, что я буду терпеливой и когда-нибудь Бог наградит меня за это. Что-то произойдёт (я не знала, что именно) – и мы станем богатыми. Можно будет нанять детям няню и тогда мне не придётся всё время следить за ними. Тогда я буду делать, что захочу: есть вкусные булочки (с маслом!), гулять и читать ещё книжки, только уже другие, новые.
И вот летом 1968 года рука судьбы вмешалась в моё детство, нежданно оборвав его.
Летом в нашу деревню часто приезжали туристы из города, чтобы посмотреть на старую крепость, построенную ещё римлянами. Мы ею гордились. Ею интересовались не только парижане, но и иностранцы – иногда в особо людные дни можно было слышать незнакомую речь. Я обожала сбегать к крепости, чтобы посмотреть на модных дам и состоятельных месье. Чужих, прекрасных и ускользающих. Я представляла иногда, что я одна из них – приехала сюда на выходные, а потом уеду обратно к себе в город. Но все разъезжались, а я оставалась.
Но однажды я прохаживалась у крепости вечером, когда все уже скрылись в гостинице. Я застала там одного только пожилого господина. У него был мольберт, и он рисовал пейзаж с нашими развалинами. Я остановилась поодаль, чтобы посмотреть – я никогда не видела художников. Вскоре он меня заметил и начал непринуждённый разговор. О погоде, закате, местности. Потом он спросил, как меня зовут и представился сам. Его звали Жюльен де Труа, он был столичным художников, приехавшим сюда на пленэр за вдохновением.
Несмотря на то, что он был достаточно популярен в богемных кругах того времени, я, конечно, его не знала. Для меня художниками были Ренуар, Мане, Дега, Сезанн и Матисс – то есть признанные мастера, о которых нам в школе говорили и в газетах писали. Но его картина мне понравилась. Тогда он предложил нарисовать меня. Он даже обещал заплатить. Мы сговорились встретиться на следующий день.
Я была польщена. Мало того, что на меня обратил внимание почтенный парижанин, творческая личность, да ещё такой пожилой! Он разговаривал со мной как со взрослой, а не понукал и третировал как дома. К тому же наутро он сказал, что был бы очень опечален, если бы не смог меня нарисовать, ведь я такая красивая. Важно сказать, что тогда, к пятнадцати годам, я лишь отдалённо понимала что-то о своей внешности. Я считала красивой свою старшую сестру. Мы были похожи, но иногда в церкви говорили, что я симпатичней. Мне это льстило, а вот моя мама вечно злилась: мол, лучше бы я была полезной, чем смазливой – какой в этом толк.
И вот я позировала ему, он рисовал меня, рассказывая о всяких безделицах. Жюльен (он просил называть его по имени) рассказывал о жизни в Париже: о бомонде, вечеринках, реках шампанского – чём-то далёком и сияющем. Я слушала и думала о том, как хорошо было бы побывать там хоть разочек. Съездить на выходные, как к нам ездят туристы. Посмотреть одним глазком. Даже подумала, что, может, денег, что он мне заплатит, хватит на то, чтобы на один денёчек туда приехать.
Так мы встречались с Жюльеном четыре дня подряд, а потом он сказал, что ему скоро нужно уезжать. Я расстроилась – мне совсем не хотелось этого. Без него, его рассказов и позирования снова бы стало скучно. Тем более, кто будет говорить мне, какая я бель, раз не он? Он пригласил меня просто погулять в последний день. Жюльен тоже казался грустным и видел, как я подавлена. Мне казалось, что мы стали настоящими друзьями за это время. Он обнимал меня больше обычного и часто прикасался. Я не придавала этому значения – он же так добр и благороден, мне приятно, что он может приобнять меня или взять за руку, погладить по щеке или поцеловать в лоб.
Я не воспринимала его как мужчину (он же старик!) или как кого-то, кто может быть опасен. Респектабельный и элегантный месье – вот кто он. Семье я, конечно, о нём не говорила. Мать и так постоянно орала, что я пропадаю целыми днями непонятно где вместо того, чтобы ей помогать. Лентяйка и бездельница. Сестре я обмолвилась перед сном, что говорила с пожилым художником из Парижа. Она удивилась, но быстро забыла.