— Вы только что смотрели Танцы? — спросила Мамеха. — Саюри у нас стала звездой.
— Я не только что смотрел Танцы, — сказал Нобу. — Я ушел из театра уже час назад. За это время успел позвонить и отправить водителя купить кое-что для меня. — Нобу постучал в окно машины, и водитель передал ему крошечный пакет из серебряной фольги. Он повернулся ко мне, а я поклонилась и сказала, что очень рада его видеть
— Ты очень талантливая танцовщица, Саюри. Обычно я не делаю подарков просто так, — сказал он, — хотя бывают исключения. Возможно, поэтому Мамеха и другие гейши в Джионе не любят меня так, как других мужчин.
— Нобу-сан! — сказала Мамеха. — Как вы могли предположить такое?
— Я прекрасно знаю, что нравится гейшам. Пока мужчина дарит вам подарки, вы готовы терпеть любые глупости. Нобу протянул мне пакет.
— Нобу-сан, какие глупости, по-вашему, я должна терпеть? — спросила я.
Я хотела пошутить, но Нобу не понял.
— Разве я не сказал, что отличаюсь от других мужчин, — пробурчал он. — Если ты хочешь получить этот подарок, возьми его, пока я не передумал.
Я поблагодарила Нобу и приняла пакет, а он опять постучал в окно машины. Водитель выскочил из машины и открыл ему дверь.
Мы кланялись до тех пор, пока машина не скрылась за углом, после чего Мамеха повела меня в сад Театра Кабуреньо. Мы сели на каменную скамейку и раскрыли пакет, подаренный мне Нобу. В нем лежала крошечная коробочка, запакованная в золотую фольгу с названием дорогого ювелирного магазина. В коробочке лежал рубин размером с персиковую косточку, похожий на огромную каплю крови, переливающуюся на солнце.
— Я вижу, как ты волнуешься, — сказала Мамеха, — и очень рада за тебя. Но не радуйся слишком сильно. В твоей жизни, уверена, будут другие камни, много драгоценных камней, но у тебя никогда не появится больше такой возможности. Отнеси этот рубин в свою окейю и отдай его Маме.
Видеть этот прекрасный камень, то, как он отражает солнечные лучи, и представить Маму с ее болезненными желтыми глазами... Отдать камень ей равнозначно тому, что одеть барсука в шелка. Но, конечно, надо повиноваться Мамехе.
— Когда будешь отдавать ей камень, — продолжила она, — скажи как можно более ласково: «Мама, мне такой камень совсем не нужен, и я была бы рада, если бы вы приняли его. За эти годы я причинила вам слишком много беспокойства...» Но не говори больше ничего, иначе она сочтет тебя саркастичной.
Когда я позже сидела в своей комнате, пытаясь написать благодарственное письмо Нобу, мое настроение становилось все хуже и хуже. Если бы Мамеха сама попросила у меня этот камень, я бы с удовольствием ей его отдала, но отдать его Маме! Мне очень нравился Нобу, и было неприятно, что его дорогой подарок достанется такой женщине. Если бы этот рубин подарил Председатель, я бы ни за что на свете не отдала его. Я закончила писать письмо и пошла к Маме в комнату, намереваясь поговорить с ней. Она сидела в полумраке, поглаживала свою собаку и курила.
— Что ты хочешь? — спросила она меня. — Я собираюсь послать сейчас кого-нибудь за чаем.
— Простите за беспокойство, Мама. Сегодня днем, когда мы с Мамехой вышли из театра, Президент Нобу Тощикацу ждал меня...
— Ты хочешь сказать, ждал Мамеху?
— Не знаю, Мама, но он вручил мне подарок. Это очень красивая вещь, но мне она не очень нужна.
Я хотела добавить, что буду рада, если она примет ее, но Мама не слушала меня. Она положила трубку на стол и взяла из моих рук коробочку, прежде чем я успела ей ее предложить. Я опять попыталась что-то объяснить, но Мама раскрыла коробочку, и рубин оказался в ее масляных пальцах.
— Что это? — спросила она.
— Это подарок от Президента Нобу. Я имею в виду Президента «Ивамура Электрик».
— Думаешь, я не знаю, кто такой Нобу Тощикацу?
Она встала из-за стола и прошла к окну, затем открыла бумажные жалюзи и посмотрела на рубин под лучами заходящего солнца. Она делала то же самое, что и я на улице, поворачивала рубин вокруг своей оси. Наконец, Мама закрыла жалюзи и вернулась к столу.
— Ты, наверное, неправильно поняла. Он попросил тебя передать его Мамехе?
— Мамеха в тот момент была рядом со мной.
Я видела, в голове Мамы происходило что-то, напоминавшее улицу в час пик, перегруженную транспортом. Она положила рубин на стол и начала набивать свою трубку. Каждый клубок дыма казался маленькой путаной мыслью, выпущенной в воздух. Наконец, она сказала мне:
— Итак, ты хочешь сказать, что Нобу Тощикацу интересуется тобой?
— Он несколько раз уделял мне внимание. После этих слов она положила трубку на стол, как будто говоря, что беседа становится более серьезной.
— Я не следила за тобой так пристально, как следовало бы, — сказала она. — Если у тебя были любовники, пора сказать об этом мне.
— У меня не было ни одного любовника, Мама.
Не знаю, поверила она мне или нет, но велела мне выйти. Я даже не успела предложить ей взять рубин, как велела мне Мамеха, и думала над тем, как завести об этом разговор. Но когда я посмотрела на стол, где лежал камень, она, должно быть, подумала, что я хочу забрать его. Не успела я открыть рот, как она зажала его в кулаке.
Наконец, это случилось, всего по прошествии нескольких дней. Мамеха пришла в окейю, провела меня в приемную и сказала, что торговля за мизуаж уже началась. Этим утром она получила сообщение об этом от хозяйки Ичирики.
— Я вынуждена сегодня вечером уехать в Токио, — сказала Мамеха. — Но я тебе не нужна. Ты узнаешь, если цена вырастет, потому что все уже началось.
— Не поняла, — сказала я, — что началось?
— Все, — сказала она и ушла, даже не выпив чаю. Она отсутствовала три дня. В первое время у меня начинало учащенно биться сердце при любом появлении служанки.
Два дня прошло без каких-либо новостей. На третий день Анти сообщила мне, что Мама хочет меня видеть у себя.
Я только поставила ногу на первую ступеньку, как услышала звук открывающейся двери, и в тот же момент выбежала Тыква. Она выбежала так, словно вода вылилась из ведра. Ее ноги едва касались лестницы, и где-то на полпути она вывихнула палец о перила. От боли она вскрикнула и обхватила палец другой рукой.
— Где Хацумомо? — спросила она. — Я должна найти ее.
— Мне кажется, тебе больно, — сказала Анти. — Ты хочешь найти Хацумомо, чтобы она сделала тебе еще больнее?
Тыква выглядела ужасно расстроенной, и, похоже, не только из-за пальца. Но когда я спросила ее, что случилось, она убежала.
Мама сидела за столом и набивала трубку табаком, но, видимо, передумала курить и отложила ее в сторону. На верхней полке ее шкафа, рядом с бухгалтерскими книгами, стояли красивые часы в европейском стиле. Мама часто смотрела на них, но прошло несколько длинных минут, а она ничего не говорила. Я не выдержала и нарушила молчание.
— Извините за беспокойство, Мама, но мне сказали, вы хотели меня видеть.
— Доктор задерживается, — сказала она. — Мы подождем его.
Я представила, что она договорилась с Доктором Крабом о визите в окейю, чтобы обсудить детали моего мизуажа. Я не ожидала этого, и у меня от волнения заболел живот. Мама, пытаясь скоротать время, начала теребить Таку, которая быстро устала от ее внимания и тихонько зарычала.
Наконец я услышала, как служанка приветствует кого-то у входа, и Мама спустилась вниз по лестнице. Когда через несколько минут она вернулась, сопровождал ее вовсе не Доктор Краб, а более молодой человек с густыми серебристыми волосами и с кожаной сумкой через плечо.
— Вот девочка, — сказала ему Мама. Я поклонилась молодому доктору, он ответил мне поклоном на поклон.
— Госпожа, — сказал он Маме, — где мы будем?..
Мама сказала ему, что лучше всего в этой же комнате, и по тому, как она закрыла дверь, я поняла: должно случиться что-то неприятное. Она начала развязывать мой пояс и раскладывать его на столе. Затем сняла с моих плеч кимоно и повесила его на вешалку в углу, оставив меня в желтом нижнем платье. Я из последних сил старалась сохранять спокойствие. Но в следующий момент Мама начала развязывать пояс, закрепляющий мое нижнее платье. Мне не удалось удержаться от попытки отстранить ее руки, но она отбросила мои руки так же, как это делал Барон.