К счастью, вернулась Мама. Мне показалось, она совсем не удивилась, увидев военного полицейского. Она вела себя по отношению к нему лучше, чем к самому почетному гостю. Она провела его в приемную и угостила лучшим чаем. Дверь оставалась закрытой, но я могла слышать кое-что из их длинной беседы. Когда она вышла, чтобы взять что-то, она тихонько сказала мне:
— Генерала Тоттори арестовали этим утром. Нужно спешить и спрятать наши лучшие вещи, иначе завтра их отберут.
Когда-то в Йоридо в теплые весенние дни я ходила плавать, а после этого лежала на скалах рядом с озером и ловила солнечное тепло. Но когда солнце неожиданно скрывалось за облаками, а это случалось довольно часто, холодный воздух, словно металл, обволакивал мою кожу. Казалось, сейчас тоже скрылось солнце, и я вынуждена стоять голая и мокрая на леденящем ветру. Спустя неделю после визита полицейского наша окейя лишилась того, что другие семьи потеряли давным-давно, а именно: запасов продуктов, нижнего белья и так далее. Мы всегда обеспечивали Мамеху чаем, а сейчас ее запасы оказались лучше наших, и теперь она помогала нам. К концу месяца ассоциация соседей конфисковала у нас много керамики и свитков, чтобы продать их на так называемом «сером рынке», отличавшемся от «черного рынка». На «черном рынке» продавались такие вещи, как топливо, масло, продукты, металлы и так далее. Большинство из этих позиций не разрешалось продавать. «Серый рынок» был более легальным. На нем торговали в основном домашние хозяйки, желавшие избавиться от дорогих вещей и заработать наличность. Наши же вещи продавались, чтобы наказать нас, а наличность предназначалась для других. Глава нашей соседской ассоциации — хозяйка соседней окейи — чувствовала себя очень неудобно, когда пришла забирать наши вещи. Но военная полиция приказала ей, и она не посмела ослушаться.
Если первые годы войны напоминали рискованное путешествие по морю, то где-то к середине 1943 года мы поняли, что волны стали слишком высокими, чтобы спастись. Мы не исключали, что будем погребены, как это произошло со многими. Все стали волноваться относительно исхода войны. Что-то напоминающее шутку я услышала в этот период от гейши Райхи. В течение нескольких месяцев ходили слухи, что военное правительство планирует взорвать все кварталы гейш в Японии. Нас интересовало, что же станет с нами, как неожиданно заговорила Райха:
— У нас нет времени думать об этом, — сказала она. — Ничто не может быть мрачнее будущего, за исключением разве что прошлого.
Вам это может показаться совсем не смешным, но в тот вечер мы смеялись до слез. В один прекрасный день кварталы гейш будут закрыты. Когда это произойдет, нам, скорее всего, придется работать на фабриках. Чтобы вы могли представить жизнь на фабриках, позвольте мне рассказать о подруге Хацумомо Корин.
Прошлой весной с Корин произошла катастрофа, которой очень боялась каждая гейша в Джионе. Служанка, готовившая ванну в ее окейе, попыталась сжечь газеты, чтобы нагреть воду, и устроила пожар. Вся окейя сгорела, в том числе и коллекция кимоно. Корин вынуждена была пойти работать на фабрику. Она вставляла линзы в боевую технику, используемую при сбрасывании бомб с самолетов. Время от времени она приезжала в Джион. Спустя несколько месяцев мы были потрясены тем, как она изменилась. И дело не в том, что она чувствовала себя все более несчастной, мы все себя так чувствовали. Но у нее появился кашель, ставший частью ее натуры, как песня у птицы. А ее кожа приобрела такой оттенок, словно она искупалась в чернилах, потому что на фабриках использовался уголь низкого качества. Бедной Корин приходилось работать в две смены, потому что за одну смену она получала всего тарелку жидкого супа с несколькими макаронинами или рисовую кашу с картофельными очистками, сваренную на воде.
Поэтому можете представить, как мы боялись работы на фабрике. Каждый день мы радовались, что Джион еще не закрыт.
Однажды, когда январским утром следующего года я стояла в очереди за рисом, держа в руках купоны, хозяин магазина прокричал:
— Это случилось!
Мы переглянулись. Я так замерзла, что мне было все равно, о чем он кричит. Наконец, стоявшая передо мной гейша спросила:
— Что, война закончилась?
— Правительство объявило о закрытии районов гейш, — сказал он. — Всем вам велено явиться в регистрационный офис завтра утром.
Мы прислушивались к звукам радио в магазине. Я посмотрела на лица других гейш, стоявших рядом, и поняла, что все мы думаем об одном и том же: кто из знакомых нам мужчин спасет нас от работы на фабриках?
Хотя Генерал Тоттори считался моим данной до предыдущего года, его хорошо знали многие гейши. Я должна была найти его раньше, чем кто-либо другой. Спрятав свои купоны в карман крестьянских брюк, я отправилась в северо-западную часть города, несмотря на то, что была недостаточно тепло одета для такой холодной погоды. Генерал жил под арестом в гостинице Суруйя, там же, где мы встречались дважды в неделю много лет.
Я появилась в гостинице через час, трясущаяся от холода и вся запорошенная снегом. В ответ на мое приветствие хозяйка долго смотрела на меня, прежде чем поклониться, извиниться и сказать, что не знает меня.
— Это я, госпожа... Саюри! Я пришла поговорить с Генералом.
— Саюри-сан, боже! Никогда не думала, что ты можешь быть похожа на крестьянку.
Она сразу же впустила меня, но сначала провела меня наверх и дала мне одно из своих кимоно. Она даже сделала мне макияж, чтобы Генерал узнал меня.
Генерал Тоттори сидел за столом и слушал радиоспектакль. Его рубаха была расстегнута и обнажала костлявую грудную клетку с редкими серыми волосами. Я поняла, что в последние годы ему жилось гораздо тяжелее, чем мне. Его обвинили в самых тяжких преступлениях: в халатности, некомпетентности, злоупотреблении властью и так далее. По мнению некоторых, ему повезло, что он избежал тюрьмы. Одна из журнальных статей обвиняла его даже в поражениях Императорского флота в Тихом океане, утверждая, что он недостаточно обеспечил корабли продовольствием. Есть мужчины, которые стойко переносят трудности, но одного взгляда на Генерала было достаточно, чтобы понять, что груз прошедшего года надломил его.
— Вы очень хорошо выглядите, Генерал, — сказала я, хотя, конечно, лгала. — Какая радость видеть вас снова! Генерал выключил радио.
— Ты не первая приходишь ко мне, — сказал он. — Я ничем не могу помочь тебе, Саюри.
— Но я так спешила. Не могу представить, что кто-то опередил меня.
— С прошлой недели практически все знакомые гейши приходили ко мне, но у меня больше нет друзей, находящихся у власти. Не понимаю, почему гейша твоего уровня обращается ко мне. Ты нравилась столь многим влиятельным мужчинам.
— Нравиться и быть настоящим другом, желающим помочь, — две огромные разницы, — сказала я.
— Да, это так. Какого рода помощь ты хочешь от меня получить?
— Любую помощь, Генерал. В эти дни в Джионе только и говорят, что об ужасной жизни на фабриках.
— Жизнь будет ужасной только для счастливчиков, остальным не удастся даже увидеть окончание войны.
— Я не понимаю.
— Скоро посыпятся бомбы, — сказал Генерал. — Фабрикам же достанется в первую очередь. Если ты хочешь остаться в живых, лучше найти кого-то, кто сможет спрятать тебя в безопасном месте. К сожалению, я этого сделать не смогу. У меня не осталось никакой власти.
Затем Генерал спросил, как чувствуют себя Мама и Анти, и попрощался со мной.
По пути в окейю я сказала себе, что пришло время действовать, но не могла придумать как. Простая задача — не поддаться панике — казалась мне самым большим, на что я была способна. Я пошла к Мамехе. Она теперь жила в другой квартире, гораздо меньшей, в которую переехала несколько месяцев назад, потому что ее контракт с Бароном закончился. Я надеялась, что она подскажет мне, в каком направлении двигаться, но ее ситуация была не лучше моей.
— Барон не собирается мне помогать, — сказала она с грустью. — И мне не удалось связаться больше ни с кем из знакомых мужчин. Подумай, Саюри, к кому ты можешь обратиться за помощью, и сделай это как можно скорее.