Эта история вполне ясно обрисовывает характер Ривароля, поэтому я приведу ее во всех подробностях, хотя и постараюсь, насколько возможно, быть кратким.
Влюбленный в мадам де Карман, жившую в столице Руссильона{401}, маркиз де Ривароль старательно добивался взаимности и дошел даже до того, что через горничную передал ей кошелек с сотней луи, когда она нуждалась в деньгах: улучив момент, пока дама еще лежала в постели — то ли потому, что это было ему приятнее, то ли он рассчитывал, что в таком виде она не сможет слишком сурово пресечь его намерение, — он признался ей в своих чувствах и протянул кошелек, придавший его словам еще больше веса. В благодарность за помощь дама уступила ему, уверив, что сделала это не ради денег, а деньги велела положить на туалетный столик, полагая, что эти сто луи никуда не денутся. Но маркиз, уже уходя, заметил кошелек и забрал его, да так ловко, что, когда дама чуть позже решила полюбоваться блеском золотых монет, то была весьма удивлена, не найдя их. Она тотчас все поняла, ибо не раз слышала о проделках маркиза де Ривароля; должно быть, именно после этого она стала думать о мести — однако, будучи вполне благоразумной, чтобы не распространяться о случившемся между ними, затаила обиду и, будь у нее столько же сил, сколько смелости, была бы способна на решительные поступки. Но маркиз, словно ему было мало уже имевшегося негодования против него, закусил удила и раструбил повсюду о своей проделке — тут уж сплетни поползли во всему краю, и легко было представить, сколько стыда выпало на долю этой женщины. Она готова была отдаться первому встречному, лишь бы тот отомстил за нее, но тут ей, кипевшей ужасными планами мести, пришло страшное письмо от мужа — тому донесли о том, как его опозорила жена, и он предупреждал, что, когда вернется, ей не жить. Она знала, что муж не шутит, и ничто в мире не могло бы испугать ее сильнее. В довершение несчастий она поняла, что беременна от маркиза де Ривароля, и это довело ее до последней степени отчаяния. Женщина решилась на ужасный шаг, о котором мне трудно говорить без скорби, — хоть я и не знал эту даму лично, но был другом ее отца, служившего кардиналу Мазарини. Прежде чем муж вернулся из армии, мадам де Карман отравилась. Лишившись возможности сквитаться с нею, тот, кажется, должен был обрушить гнев на виновника своего позора, — но если у него достало храбрости угрожать жене, то прелюбодея он боялся и, неоднократно оказываясь с ним в одной компании, не решался бросить вызов. Не осталось никого, кто не знал бы об этой истории, и я не сомневался, что при всем смиренном поведении Карман хотел навредить маркизу де Риваролю и, возможно, был тем самым человеком, от которого исходили обещания, данные моему другу. Но, поразмыслив, я отказался от этих подозрений — теперь они пали на маркиза де Фёкьера, с которым у Ривароля недавно вышла ссора. Он-то в этой стычке вел себя безупречно, и, как бы я ни негодовал, ничто не помешает мне рассказать, как все было на самом деле.