— Папа, — сказал Муми-тролль, — это правда, что в твоё время говорили таким ненатуральным языком: «Вообразите себе наше удивление», «мощь воображения», «моё внутреннее око» — и все такое прочее?
— Нет тут ничего ненатурального, — сердито отозвался Муми-папа. — Неужели ты думаешь, что можно писать неряшливо, когда сочиняешь книгу?!
— Да, но с тобой случается это иногда, — возразил сын. — А Зверку-Шнырку позволяешь болтать с тобой запанибрата.
— Ну, — сказал Муми-папа, — это для местного колорита. К тому же одно дело — что ты говоришь о вещах, другое — что ты о них думаешь. Я хочу сказать, обдумывание и описание это совершенно разные вещи, и при всём том твои слова должны доходить до сердца читателя… Я думаю… — Муми-папа умолк и, явно омраченный, стал перелистывать свои мемуары. — Вам кажется, я употребляю слишком необычные слова? — спросил он.
— Это неважно, — сказал Муми-тролль. Хотя всё это было давно, можно без особых усилий догадаться, что ты хочешь сказать. Ты написал больше, чем прочёл нам?
— Нет ещё, — ответил папа. — Но сейчас наступает чрезвычайно волнующий момент. Встреча с друнтом Эдвардом и Моррой. Где моя авторучка?
— Вот она, сказал Снусмумрик. — Да напиши побольше о Супротивке, слышишь? Ничего не упусти!
Муми-папа кивнул, положил тетрадь на траву и продолжал строчить дальше.
Около этого времени я впервые возымел вкус к резьбе по дереву. Это особое дарование, должно быть, даётся от рождения, оно, так сказать, у меня в крови. Первая проба моего таланта была более чем скромна. На нашей судостроительной верфи мне приглянулась деревяшка, я подобрал её, нашёл ножик и стал вырезать великолепную штуку — впоследствии ей суждено было украсить потолок штурманской рубки. Она имела форму луковицы и была искусно инкрустирована рыбьей чешуёй.
К сожалению, Фредриксон очень скупо отозвался об этой важной детали оснастки: он не мог думать ни о чём другом, кроме как о спуске лодки на воду.
И вот «Марской аркестр» готов к спуску. Радуя своим великолепием глаз и ярко рдея на солнце, лодка покоилась на четырёх резиновых колёсах (они должны были выручать её на коварных песчаных отмелях), а Фредриксон раздобыл себе капитанскую фуражку с золотым галуном. Он залез под лодку и осмотрел её. Я услышал, как он пробормотал: «Так я и знал. Села накрепко. Теперь мы проторчим здесь до восхода луны».
У Фредриксона развязался язык, когда он начал ползать вокруг «Марского аркестра», — верный признак того, что он не на шутку озабочен.
— Снова-здорово — опять в путь, — сказал Супротивка зевая. — Уа-а, ва-а. Ну разве это жизнь — та, какой вы живёте? Всё-то вы переменяете, переселяетесь, шныряете повсюду с утра до вечера. Такой активный образ жизни до добра не доведёт. Тоска зелёная, как подумаешь о всех тех, кто работает и корпит и что из этого получается. Был у меня родственничек, изучал тригонометрию и дозанимался до того, что у него отвисли усы, а когда одолел эту самую тригонометрию, явилась Морра и сожрала его. Так вот и улёгся он в животе Морры со всей своей учёностью!
Высказывания Супротивки вполне в духе Снусмумрика, который давно руководствовался той же ленивой звездой. Неведомый папаша Снусмумрика нимало не заботился о том, о чём поистине стоило позаботиться, нимало не заботился о том, чтобы остаться в памяти потомков (и, как я уже говорил, не остался бы, если б я не ввёл его в свои мемуары). Так или иначе, Супротивка ещё раз зевнул и осведомился о дне нашего отъезда.
— Как, ты всё же с нами?! — спросил я.
— Ну разумеется, — удивлённо ответил Супротивка.
— Прошу прощенья, — сказал Зверок-Шнырок, — вот и мне вроде как тоже подумалось о чём-то таком… Мне больше просто невмоготу жить в банке из-под кофе!
— Неужто?! — изумился я.
— Эта красная краска никак не хочет сохнуть на жести! — заявил Зверок-Шнырок. — Она упрямо лезет мне в еду, в кровать, в усы… Я просто вне себя, Фредриксон, я просто вне себя!
— Это уж чересчур. Лучше упаковываться, — сказал Фредриксон.
— Ой! — воскликнул его племянник. — Ай! Мне нужно собраться с мыслями! Такое долгое путешествие… совсем новая жизнь… — И Зверок-Шнырок умчался, разбрызгивая вокруг себя красную краску.
«А ведь пускаться в путь с таким экипажем весьма рискованно», — подумал я.
Ну а «Марской аркестр» продолжал крепко сидеть на месте, его резиновые колёса глубоко увязли в песке, и он не мог сдвинуться ни на дюйм. Мы вырыли целую судоверфь (так что образовалась ещё одна прогалина в лесу), но это не помогло. Фредриксон сидел, обхватив голову лапами.