Супротивка тоже был цел и невредим, он сидел за банкой Зверка-Шнырка и пытался раскурить трубку.
Однако сам «Марской аркестр» находился в плачевном состоянии. Мачта была сломана. Колёса оторвало. Оборванные штаги колыхались уныло, планшир в нескольких местах был продавлен, палуба завалена водорослями, обломками кораблекрушений и упавшими в обморок морскими привидениями. Однако хуже всего было то, что золотая шишка исчезла с крыши штурманской рубки.
Наше облако тихо опало, и «Марской аркестр» стал опускаться на море. Когда небо на востоке порозовело, мы уже покачивались на мёртвой зыби, оставленной штормом, и я услышал позвякивание пуговиц в банке Зверка-Шнырка. Белое облако из книжки с картинками вновь заснуло между поручнями.
— Дорогой экипаж! — торжественно возвестил Фредриксон. — Мы выдержали шторм. Выпустите из банки моего племянника.
Мы открыли крышку, и из банки показался Зверок-Шнырок, жалкий видом, зелёный лицом.
— Пуговица всех пуговиц, — изнеможённым голосом молвил он. — Что такого я сделал, что мне так дурно? О эта жизнь, эти огорчения, эти хлопоты… Вы только посмотрите на мою коллекцию! Увы мне, злосчастному!
Скалотяп тоже выбрался из банки и, потянув носом воздух, сказал:
— Я хочу есть.
— Прошу прощенья! — воскликнул Зверок-Шнырок. — Подумать только, ведь надо готовить еду…
— Успокойся, — сказал я. — Я приготовлю кофе.
Направляясь на нос, я бросил смелый взгляд на море поверх оборванного леера и подумал: уж теперь-то я, во всяком случае, и о тебе узнал массу нового. И о кораблях! И об облаках! В следующий раз я уже не стану зажмуриваться и притворяться маленьким!
Когда кофе поспел, над миром встало солнце. Ласково и приветливо пригревало оно мой прозябший животик и придавало мне мужества. Я вспомнил, как всходило оно в первый день моей свободы после моего исторического побега, как сияло оно в то утро, когда я построил дом на песке. Я родился в августе под гордыми знаками Льва и Солнца, и мне было предопределено следовать путём приключений, начертанным моими путеводными звёздами.
Подумаешь, штормы! Их смысл, очевидно, в том что после можно любоваться восходом солнца. Ну а штурманская рубка украсится новой золотой шишкой. Я пил кофе и был доволен.
Но вот перевёрнута страница, и я приступаю к новой главе моей жизни. Земля по носу, большой одинокий остров посреди моря! Величественный силуэт незнакомого побережья!
Я стал на голову и крикнул:
— Фредриксон! Теперь опять должно что-то произойти!
Зверок-Шнырок мигом перестал дурно себя чувствовать и принялся готовить банку к высадке на берег. Скалотяп до того разнервничался, что укусил самого себя за хвост, а Фредриксон возложил на меня задание отполировать всю уцелевшую арматуру. (Супротивка вовсе ничего не делал.) Мы плыли прямо к незнаемым берегам. Вверху на высоком холме виднелась какая-то башня, похоже, маяк. Башня эта тихонько шевелилась, потягивалась, извивалась — довольно-таки удивительный феномен! Но у нас было столько дел, что мы вскоре перестали обращать на нее внимание.
Когда «Марской аркестр» подошёл к берегу, все собрались у поручней, гладко причёсанные, с вычищенными зубами и хвостами.
И тут где-то над нашими головами прогремело, и мы услышали следующие ужасные слова:
— Ха! Морра меня забери, если это не Фредриксон и его очумелая компашка! Ну, теперь-то я до вас добрался!
Чёрт подери! Это был друнт Эдвард, и страшно злой к тому же.
— Вот какие анекдоты приключались со мною в молодости, — сказал Муми-папа и закрыл книгу.
— Почитай ещё! — воскликнул Снифф. — Что произошло потом? Друнт хотел затоптать вас насмерть?
— В следующий раз, — загадочно произнёс Муми-папа. — Ты заинтригован, да? Но, видишь ли, это один из трюков сочинительства — закончить главу на самом ужасном месте.
Сегодня Муми-папа лежал на песчаном берегу со своим сыном, Снусмумриком и Сниффом. В то время как он читал им об ужасном шторме, их взгляды блуждали по морю, которое беспокойно, как ему и положено поздним летом, накатывало свои волны на берег.
Им представлялось, как «Марской аркестр» летит, словно корабль-призрак, сквозь шторм с их папами на борту.