— Например, гарголозимдонтолог, — сказал Супротивка.
— Или антифилифренпотребление, — сказал я.
— О! — воскликнула дочь Мимлы. — Уж если они такие длиннющие, он становится лагерем возле них. Ночью он закутывается в свою длинную рыжую бороду. Полбороды служит одеялом, полбороды матрацем.
Днём у него в бороде живут две маленькие белые мышки, и им не приходится платить никакой квартплаты, такие они милые!
— Прошу прощенья, но мне кажется, она снова говорит неправду, — сказал Зверок-Шнырок.
— Мои братья и сёстры тоже так думают, — сказала дочь Мимлы. — У меня их не то четырнадцать, не то пятнадцать, и каждый думает так. Я самая старшая и самая умная. Ну вот мы и пришли. Скажите маме, что это вы заманили меня пойти с вами.
— А как она выглядит? — спросил Супротивка.
— Она круглая, — отвечала дочь Мимлы. — У неё все круглое. И внутри, наверное, тоже.
Мы остановились перед высоченной стеной с проходом, увенчанным гирляндами. Наверху висела афиша с текстом:
— А что может произойти? — спросил Скалотяп.
— Все что угодно, — ответила дочь Мимлы. — Это-то и есть самое интересное.
Мы вошли в Сад. Он был запущенный, заросший на какой-то бесшабашный, развесёлый манер.
— Прошу прощенья, здесь водятся дикие звери? — спросил Зверок-Шнырок.
— Хуже того, — прошептала дочь Мимлы. — Пятьсот процентов гостей просто-напросто пропадают бесследно! Об этом умалчивают. Ну, теперь я удираю. Привет!
Мы осторожно двинулись дальше. Дорога пролегала в густом кустарнике — длинном зелёном тоннеле из листвы, полном таинственного полумрака…
— Стой! — крикнул Фредриксон, навострив уши.
Дорогу пересекала пропасть! А внизу (нет, страшно сказать) затаилось что-то мохнатое с неподвижным взглядом, с длинными дрожащими лапами — гигантский паук!
— Чу! Сейчас посмотрим, злой он или нет, — прошептал Супротивка и сбросил вниз маленький камешек. Паук замахал лапами наподобие ветряной мельницы, повертел глазами направо и налево (ибо они были на стебельках).
— Искусственный, — заинтересованно сказал Фредриксон. — Ноги из стальных пружинок. Работа на совесть.
— Прошу прощенья, мне кажется, это дурная шутка, — сказал Зверок-Шнырок. — Вполне достаточно бояться уже того, что в самом деле опасно.
— Иностранцы, чего с них взять, — пояснил Фредриксон, пожимая плечами.
Я был глубоко потрясён, и не столько пауком Самодержца, сколько другими вещами, Королю не подобающими.
На следующем повороте дороги висела афиша, большими весёлыми буквами извещавшая:
«Как может Король пробавляться такими детскими забавами, — с возмущением подумал я. — Это не солидно — в особенности если тебе сто лет! Ты должен дорожить восхищением своих верноподданных. Ты должен внушать почтение к себе!»
Мало-помалу мы добрались до искусственного озера и недоверчиво стали его осматривать.
У берега стояли маленькие пёстрые лодки, украшенные флагами цветов Самодержца. Над водой приветливо склоняли ветви деревья.
— Посмотрим, можно ли этому верить, — пробормотал Супротивка и ступил в светло-красную лодку с синими поручнями.
Мы выплыли на середину озера, и Король таки оглоушил нас новым сюрпризом. Возле лодки взметнулся большущий столб воды и окатил нас с головы до пят. Зверок-Шнырок, разумеется, вскрикнул от испуга. Прежде чем мы достигли суши, нас окатило четыре раза, а на берегу встретила афиша, констатирующая:
Я был совершенно сбит с толку и не на шутку смущён проделками Короля.
— Ничего себе Праздник Сада, — пробормотал Фредриксон.
— А мне нравится! — воскликнул Супротивка. — Король, сразу видать, парень свой в доску! Он нисколько не принимает себя всерьёз.
Я бросил на Супротивку испепеляющий взгляд, но сдержал себя.