— Вскрой пакет, милый! — крикнул Зверок-Шнырок.
Скалотяп торжественно перегрыз бечёвку, и на свет божий явилась фотография, представляющая тётку той Хемульши в натуральную величину в качестве Королевы скалотяпов.
— А ведь нос-то у неё не обгрызен! — воскликнул Зверок-Шнырок. — Как я счастлив! О как это прекрасно!
— Милый мой, — сказала Зверок-Соусок, — взгляни-ка на рамку.
Мы все взглянули на рамку и воскликнули: «О!» Она была из чистого испанского золота с розами из топаза и хризолитами по углам. По внутренней её кромке шёл ряд маленьких бриллиантов (оборотная сторона была инкрустирована простой бирюзой).
— А их можно будет выковыривать? — спросила Зверок-Соусок.
— Конечно! — воскликнул в экстазе Зверок-Шнырок. — Ведь недаром нам подарили на свадьбу шило!
Как раз тут в заливе раздался грозный голос, он прогремел:
— Эх! Семьсот дыр в моей маленькой дыре! Я всё жду и жду своего утреннего кофе, и никто из вас не вспомнит о старом друнте Эдварде, не приголубит его!
Прошло несколько дней после того, как Муми-папа рассказал о свадьбе Зверка-Шнырка. Все сидели на веранде. Был штормовой сентябрьский вечер. Муми-мама выставила на стол пунш с ромом и бутерброды с патокой. Все принарядились, как наряжаются только в особо торжественных случаях.
— Ну как? — выжидательно сказала Муми-мама.
— Мемуары завершаются сегодня, — тусклым голосом сказал папа. — Заключительное слово будет написано в шесть сорок пять. Последняя фраза… ну да вы сами решите, как она вам понравится!
— Будет там что-нибудь о твоей разгульной жизни с хатифнаттами? — спросил Снусмумрик.
— Нет, — ответил папа. — Видишь ли, это будет поучительная книга.
— Как раз потому-то и нужно написать об этом! — воскликнул Снифф.
— Шу-шу-шу! — сказала Муми-мама. — А что, если бы и я появилась на немножечко в самом конце? — И лицо её залилось краской.
Муми-папа отпил из своего стакана три больших глотка и сказал:
— Так и сделаем. Слушай хорошенько, сын мой, ибо в последнем разделе речь пойдёт о том, как я нашёл твою маму.
Он открыл свою книгу и стал читать.
Наступила осень, и обложной серый дождь, не переставая, окутывал остров Самодержца.
Я был глубоко уверен, что наш достославный вояж на «Марском аркестре» был лишь прелюдией к грандиозному путешествию в большой мир. Но вышло иначе. Он оказался лишь высшей точкой, кульминационным пунктом без продолжения. Как только Фредриксон вернулся домой и переполох со свадьбой Зверка-Шнырка улёгся, Фредриксон начал совершенствовать своё изобретение. Он переделывал и модернизировал, обустраивал и шлифовал, доводил и окрашивал — и в конце концов «Марской аркестр» стал походить на гостиную.
Временами Фредриксон совершал небольшие увеселительные прогулки с Самодержцем или Нелегальной Королевской Колонией, но всегда возвращался домой к полудню.
А я продолжал тосковать, я чахнул от тоски по огромному миру, который ожидал меня. Меж тем дождь лил всё сильнее и сильнее, и Фредриксон всегда находил что-нибудь такое, что требовалось наладить, будь то руль глубины, освещение, люк кривошипной камеры или что-либо ещё, что можно было бы изменить.
Мало-помалу наступила пора великих штормов.
Дом Мимлы сдуло, и её дочь простудилась от спанья под открытым небом. Дождь заливал и банку Зверка-Шнырка. Только у меня был настоящий дом с изразцовой печкой. Что делать? Естественно, прошло немного времени, и все переселились ко мне. И чем больше штурманская рубка обретала обжитой семейный вид, тем острее ощущал я своё одиночество.
Не могу со всей силой не подчеркнуть опасность, когда кто-либо из ваших друзей возьмёт да женится или возьмёт да станет придворным изобретателем. Вот ты являешься членом Нелегальной Колонии, окружён искателями приключений, готовыми пуститься в путь, как только им взгрустнётся, и у тебя обширный выбор — вся карта мира…
…И вдруг всё это их уже не интересует. Они хотят сидеть в тепле. Они боятся дождя. Они начинают собирать всякие большие вещи, которые нельзя упаковать, и болтают о пустяках. Им слабо внезапно решиться и переиначить свою жизнь. Прежде они ставили паруса, а теперь кропают этажерки для фарфора. О, можно ли без слёз говорить о подобных вещах!
Хуже всего было то, что и я заразился общим настроением, и чем уютнее я себя чувствовал у изразцовой печи, тем труднее мне было оставаться свободным и отважным, как орлан. Дорогие читатели, поймёте ли вы меня? Я жил на воле, и всё же словно взаперти и в конце концов стал совершенное ничто, тогда как ветер и дождь не переставали бушевать снаружи. В один совершенно особенный вечер, к рассказу о котором я сейчас приступаю, стояла ужасная непогода. Крыша дома потрескивала и поскрипывала, время от времени штормовой зюйд-вест забрасывал в дымовую трубу водяную пыль, а дождь шебаршил по веранде, словно чьи-то маленькие быстрые ноги (я перестроил капитанский мостик под веранду и выточил балюстраду в виде сосновых шишек).