Великий Боже! К Тебе, пожелавшему поставить меня на этот пост, обращаюсь я. Ты ничего не делаешь зря. Ты даровал мне корону и вдохнул в меня горячее желание возродить величие нашего государства. Закончи же дело рук своих, если моя мольба дойдёт до тебя. Закончи, о, великий Боже, дело рук своих, и вложи в сердца всей нации ту же любовь ко всеобщему благу, какой исполнено моё сердце!»
Речь эта растрогала до слёз не только родственников и друзей короля, но даже воеводу Киевщины, главу дома Потоцких, присутствовавшего на этом акте, и возбудило всеобщий энтузиазм, сопровождающий обычно начало едва ли не каждого нового правления, если только новый государь проявляет себя благосклонным к нации.
Мы опускаем здесь все частности, связанные с сеймом избрания, протоколы которого достаточно подробны. Следует лишь отметить, что небольшой промежуток времени между днём выборов и началом коронационного сейма был единственным периодом, лишённым мрака и горечи, который выпал на долю короля за всё время его правления. Непосредственно вслед за этим начались бесконечные препоны и огорчения.
Семьдесят лет ни один поляк не слышал, чтобы его король говорил на одном с ним языке. Это обстоятельство сильно укрепило позиции Станислава-Августа, лично принимавшего сотни делегаций из различных округов королевства. Он делал это с вдохновением, стараясь не только приноровиться к любой новой группе посетителей, но и сказать что-нибудь особенное и каждому члену делегации, и в адрес представляемого им города или района.
Король отвечал всем лично сам, ибо старинная традиция позволяла предположить, что канцлеры, не будучи коронованы, не могут отвечать от имени короля. Равным образом, ни одна королевская милость не могла быть скреплена государственной печатью ранее коронации; это могло произойти лишь после того, как король вручал канцлерам новые печати, нёсшие его имя, в обмен на те, что хранились у канцлеров во время минувшего правления.
К тому же из четырёх канцлеров, которых полагалось иметь в государстве, Станислав-Август при своём восшествии на престол застал в живых лишь одного — князя Михала Чарторыйского. Главный канцлер короны Малаховский и вице-канцлер Литвы Сапега скончались ещё до смерти Августа III; вице-канцлер короны, епископ премышленский Водзицкий умер в период междуцарствия. А князь Чарторыйский, семидесятилетний уже, лишь с трудом, превозмогая усталость, не выдержал бы в одиночку такую массу ежедневных приветствий.
После всех коронационных торжеств, закончился, наконец, и сейм, названный коронационным.
Глава вторая
I
3 декабря 1764 года Ксаверий Браницкий, староста Галича, заявил королю:
— Вы, ваше величество, некоторым образом обещали мне начальство над артиллерией короны. Сейм избрания не признал семейство Брюлей поляками, следовательно, после старшего сына Брюля освобождается начальство над артиллерией, а после второго сына — звание чашника короны. Я надеюсь, государь, что моя служба вам не останется незамеченной, но мне известно, также, что многие ходатайствуют в пользу Брюлей, и что у вас сыновья графа вызывают сострадание. И я никак не хотел бы, чтобы моё повышение в звании стало в тягость вашему величеству и доставило вам неприятности. Кто знает, что меня ждёт... Словом, что бы вы ни решили, мне всё будет по сердцу. Получу ли я артиллерию, стану ли чашником, мне безразлично, и это никоим образом не повлияет на мою привязанность к вашему величеству и на мою признательность.
Король ответил:
— Выбирайте сами, Браницкий.
Браницкий:
— Приказывайте, государь, я буду доволен и тем, и другим.
Король:
— Я стал королём совсем недавно, но бывал при других дворах. Я хорошо изучил придворных и вообще достаточно знаю людей, и предвижу, что тысячи наушников, из числа друзей подлинных или мнимых, станут нашёптывать вам: король неблагодарен, он не сдержал данное вам слово!.. Они ожесточат ваше сердце против меня... Повторяю вам: выбирайте сами.