Во-первых, на протяжении десяти лет, предшествовавших избранию короля, его дядюшки относились к нему так же, а порой и более ласково, чем к собственным детям. Они доверяли ему почти все свои дела, благодаря чему сделали его имя более известным в стране. Признательность внушала королю, по отношению к ним, чувства, можно сказать, сыновьи.
Кроме того, перед мысленным взором короля всегда был античный пример — Робоама. Король никак не хотел, чтобы стали говорить, что он предпочёл молодых советников тем, кто на протяжении тридцати лет пользовался повсюду репутацией опор государства и отцов нации.
Наконец, найдя, при вступлении на трон, Польшу разделённой на две партии — его собственной семьи и давних её антагонистов, — король рисковал, вызывая недовольство дядюшек, потерять поддержку своей партии, не снискав в то же время расположения противной стороны.
Вот почему король был вынужден ещё в течение многих лет то и дело поступаться своим мнением — в пользу мнения своих дядьёв; хорошо зная эту склонность его ума, воевода Руси использовал её долго и тиранически, стремясь удовлетворить своё самолюбие.
На своего брата воевода имел влияние едва ли не сверхчеловеческое. Канцлер отличался большим самомнением, охотно и часто похвалялся перед теми, кому напыщенно излагал свои мнения по разным вопросам, преимущественно, политическим; исключением не был и брат, которого он любил обличать в лени и других недостатках. Стоило, однако, младшему брату возразить что-либо, одного его слова, часто даже неодобрительного взгляда бывало достаточно для того, чтобы заставить старшего умолкнуть — и брат внушал ему тогда свой взгляд на вещи, и высказывал те требования, какие были ему угодны. Это делало бесполезным искреннее расположение канцлера Чарторыйского к королю; под конец, влияние брата окончательно это расположение разрушило.
Тому же способствовало повышенное внимание, оказываемое канцлеру князем Любомирским, зятем воеводы Руси, лелеявшим князя канцлера, ухаживавшим за ним, развлекавшим его — чего король, увы, не мог больше делать.
В течение многих лет князь Любомирский тайно ревновал стольника Понятовского.
До тех пор, пока воевода Руси полагал, что он может подчинять стольника своей воле, он неоднократно выказывал ему предпочтение перед своим зятем. Этот последний прекрасно знал, кроме того, что его жена вышла за него вопреки своей воле, и что стольник пользуется большим расположением и доверием его супруги, чем он сам. Я говорю о доверии, о дружбе, ибо ничего большего между ними никогда не было.
Когда коронационный сейм уделил обоим Брюлям польское гражданство, король вернул им лишь часть того, чем они владели при Августе III, оставив за собой право распорядиться остальным. Карлу Брюлю принадлежал, помимо прочего, старостат Зипса, дававший 16.000 дукатов ренты, и зять воеводы Руси претендовал на этот старостат. Король же отдал старостат своему старшему брату. Любомирский жестоко обиделся, и кончилось всё это тем, что он стал тайно вынашивать идею возглавить, однажды, после смерти своего тестя, оппозицию...
III
На следующий день после открытия сейма, одна дама совершила то, что и предвидел король. Выразив Браницкому самое горячее сочувствие по поводу мнимой неблагодарности короля, проявившейся в том, что начальство над артиллерией ему не досталось, она стала поучать его, и высказала ему всё, что могло восстановить Браницкого против короля; Браницкий устоял на этот раз и остался верен королю.
Дама эта стала обрабатывать и князя Адама Чарторыйского, своего брата. Он всё ещё ревновал немного молодую жену, и объектом его ревности был, как назло, всё тот же Брюль, только что вновь получивший начальство над артиллерией. Князю Адаму стали втемяшивать, что король отдал эту должность Брюлю по ходатайству жены князя.
Рассчитывая на всегдашнюю правдивость короля, с которым они были близкими друзьями, князь Адам обратился прямо к нему, и спросил:
— Правда ли, что моя жена, совместно с княгиней Понятовской, урождённой Кинской, с которой она так дружна, ходатайствовала перед вами — и добилась того, что вы отдали эту должность Брюлю?
Ответ короля содержал только чистую правду.
— Моя невестка лишь однажды, в самых общих выражениях, говорила со мной о Брюле — просила быть снисходительным к нему, но ничего не уточняла при этом... Что же касается вашей супруги, то она даже рта по поводу назначения Брюля не раскрыла.