И то, что такая особа, в возрасте более шестидесяти лет, перенесла все неудобства дальней поездки только лишь из дружеских чувств к королю, произвело впечатление события, слишком для него лестного, и не могло не возбудить зависти воеводы Руси, использовавшего все средства для того, чтобы обратить в досаду эту своего рода удачу короля.
Обладая ярко выраженным талантом отыскивать у каждого его слабые места, князь воевода быстро распознал, что наряду с немалым умом и многими качествами, достойными всяческого уважения, мадам Жоффрен была лишена подлинно высокого вкуса, необходимого при оценке произведений искусства, хоть и претендовала на него. А тут ещё дочь воеводы рассказала отцу о шутках, слышанных ею по этому поводу от художников в Париже... И князь решил задеть мадам Жоффрен за живое — и сделать свой укол особенно чувствительным для короля.
Он начал с того, что стал всячески льстить гостье, причём откровенно, прямо в лицо — так поступают, обычно, желая соблазнить женщину тонкую, но и тщеславную не менее. Беседуя с мадам Жоффрен восхищённо, но одновременно и добродушно, воевода Руси принялся исподволь жаловаться ей на короля, охотно воспринимающего дурные советы — и доходил при этом до порицаний достаточно резких. Когда же он увидел, что этого недостаточно, чтобы лишить короля благорасположения мадам Жоффрен, он заметил однажды как бы случайно, словно бы не придавая своим словам особого значения:
— Не обладая сам особенным вкусом, король позволяет себе считать, что и другие лишены его... Представьте себе, он дошёл до того, что сказал, будто и у вас нет вкуса...
На этот раз стрела попала в цель. Некоторое время дама пыталась скрывать, до какой степени задето её самолюбие, но вместо того, чтобы испытывать наслаждение от её общества, король постоянно ощущал лишь её дурное расположение — причём дурное до такой степени, что под конец король был, можно сказать, вынужден желать в душе, чтобы она уехала как можно скорее...
Наконец, не в силах более сдерживаться, она рассказала королю об источнике своего раздражения.
Стоило немалого труда залечить эту рану, открывавшуюся вновь и вновь во время двухмесячного пребывания мадам Жоффрен в Варшаве. Самые сердечные излияния нежности по отношению к королю, слишком часто сменялись у гостьи сценами, выражавшимися подчас столь бурно, что они производили иногда даже и комическое впечатление.
В общем и целом, этот визит, обещавший королю столько радости, стал для него источником неустанных хлопот. Конечно, король мог бы легко прервать эти хлопоты одним несколько сухо сказанным словом, но он не хотел поступать так по отношению к особе, много лет подряд дававшей ему несомненные доказательства своей дружбы. К тому же мадам Жоффрен обладала столь запальчивым нравом и так мало была хозяйкой собственного языка, когда гневалась, что могла навредить королю в мнении иностранцев, если бы, возвратившись домой, стала распространять слухи, пусть необоснованные, о неблагодарности короля и плохом приёме, ей оказанном.
Пришлось королю терпеливо сносить неизбежное зло, а его дядя радовался, наблюдая за тем, как много дополнительных забот доставляет это королю. Мадам Жоффрен под конец так хорошо распознала злорадство этого человека, что прощаясь с королём, сказала ему:
— Ваш дядя никогда не простит вам, что вы стали королём вместо него, и он даст вам почувствовать свою досаду повсюду, где только сможет, в большом и малом...
III
Пора, однако, перейти к вещам более значительным.
С того времени, как Репнин перенёс благоволение и покровительство России с Чарторыйских — на Потоцких и Радзивиллов, он не прекращал усилий, направленных на то, чтобы побудить короля не уступать во всём Чарторыйским. Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем беседа, состоявшаяся между ним и королём 3 мая 1767 года.
Прежде чем передать её содержание, следует заметить, что несколько ранее, а именно 28 марта того же года, делегаты двух иноверческих объединений получили у короля публичную аудиенцию, назначенную после того, как Репнин предупредил короля, что отказ дать аудиенцию заставит Польшу испытать все последствия досады императрицы, и что, напротив, дав эту аудиенцию, король изберёт единственно возможный путь к тому, чтобы императрица согласилась смягчить применение злополучного закона Виельгорского, подтвердившего liberum veto.