IV
На следующий день, 14 октября, он составил адресованную конфедерации декларацию, в которой утверждалось, что четверо арестованных посягнули на достоинство императрицы, покровительницы конфедерации, очернив чистоту её намерений, неизменно дружеских по отношению к свободе польской нации. Декларация заканчивалась заверениями в том, что императрица гарантирует республике нерушимость всего, чем она владеет, её права, возможность исправить все злоупотребления, допущенные правительством Польши (с русской точки зрения), а также прерогативы каждого поляка.
15 октября примас, сопровождаемый едва ли не всеми представителями трёх провинций, делегировавших на сейм тех, кто был арестован, обратился к королю во время публичной аудиенции — с просьбой направить к князю Репнину депутацию, которая потребовала бы освобождения арестованных и соблюдения впредь иммунитета членов сейма.
Король назначил архиепископа Сираковского, воеводу Калиша Твардовского и старосту Самогитии Ходкевича, зятя гетмана Ржевуского.
Они вскоре возвратились с ответом Репнина, заявившего, что направив конфедерации декларацию, сообщающую о причинах арестов, он не собирается более отчитываться в этом ни перед кем, кроме императрицы. Репнин заявил, кроме того, что вспомогательные русские войска, запрошенные радомской конфедерацией, останутся в Польше до тех пор, пока не будут устранены причины, по которым они были туда введены, и что те, кто собирается противостоять конфедерации, или не выполнять данных ею обязательств, или выйти из этой конфедерации — будут рассматриваться как враги императрицы.
В интервале между отъездом депутации к князю Репнину и её возвращением, великий канцлер Замойский вручил королю большую печать вместе с письмом, где говорилось, что арест четверых вышеупомянутых депутатов приводит его к мысли о том, что он не сможет более достойным образом выполнять свои обязанности. Великий маршал Любомирский, заметив в руках Замойского бархатный мешочек с печатью, догадался о его намерениях и пытался отговорить его, но Замойский настоял на своём.
Впоследствии он рассказал, что канцлер Чарторыйский и маршал Любомирский говорили ему за несколько дней перед тем, что если дело дойдёт до ареста кого-либо из депутатов сейма, они тоже откажутся от своих постов.
Оба сохранили их до конца дней своих...
В последующие дни совместные собрания трёх провинций — Великой и Малой Польши, и Литвы, — предприняли ещё несколько демаршей с целью добиться освобождения заключённых. На заседаниях сейма звучали выступления по этому поводу детей, родственников и друзей арестованных — больше из приличия, чем с надеждой на успех. Потом, мало-помалу, страсти утихли, и все занялись тем, что должно было привести к исполнению желаний императрицы.
На заседании 19 октября Радзивилл сказал королю, что он надеется, что его величество вручит ставшую вакантной после отставки Замойского большую печать — епископу Перемышля Млодзиевскому, бывшему в то время вице-канцлером, а место вице-канцлера отдаст воеводе Ливонии Борщу. Исполнив это незамедлительно, король в немногих словах выразил сожаление в связи с уходом Замойского.
После этого примас Подоски поставил на обсуждение акт, ограничивавший деятельность сейма и утверждавший полномочия тех, кто должен был уточнять с князем Репниным — или, скорее, под его диктовку, — новые формы правления. Страх, внушаемый присутствием русских войск, способствовал тому, что лишь один депутат из Бельцка по имени Вишневский предложил, чтобы членам делегации было поручено лишь обсуждать вопросы, но не решать их. Ни один голос не поддержал его, закон прошёл, и деятельность сейма была ограничена на срок до 1 февраля 1768 года.
В течение этих трёх месяцев так называемая делегация была занята разработкой конституции, известной под названием «конституция 1768»; главными её составляющими были основные законы, преимущества, уделяемые диссидентам и гарантия России, долженствующая сделать эти преимущества необратимыми.
Начиная с 7 февраля заседания сейма возобновились, но долгое время были посвящены лишь разного рода приготовлениям... Лишь 27 февраля начали зачитывать труд «делегации», что и продолжалось до 5 марта, когда Радзивилл потребовал, чтобы сейм этот труд одобрил.