Он был любимым племянником графа Панина — всё улыбалось ему, и одновременно всё принимало участие в том, чтобы портить превосходную основу его характера. В те годы невозможно, конечно, было предвидеть разительных перемен, произошедших в князе на протяжении последующих двадцати лет, когда печали, размышления, книги не только вынудили его отказаться от доктрины вольнодумства, которую он исповедовал в 1768 году, но и сделали его человеком справедливым, умеренным, исполненным сострадания и поистине добрым.
Нельзя не упомянуть здесь об одном весьма примечательном случае. Двадцать восемь лет спустя после упомянутых событий, 6 декабря 1795 года, этот же самый князь Репнин сидел за столом у короля в Гродно, между сестрой короля Браницкой и его племянницей Мнишек. Разговор между ними случайно зашёл о Северине Ржевуском, и Репнин стал рассказывать дамам, причём достаточно громко, так чтобы его мог слышать и король, сидевший через три места от него, одну историю, случившуюся три года тому назад.
Оказалось, что когда этот самый Ржевуский, ставший к тому времени гетманом, прибыл в 1792 году в Петербург, чтобы добиться там военной поддержки, а также, как он заявлял, свести счёты с королём, которому он приписывал своё заключение в 1767 году, императрица, желая избавиться от встречи с ним, сулившей весьма малоприятную дискуссию, направила Ржевуского к нему, Репнину, и между ними имел место такой, приблизительно, диалог:
Ржевуский. — Не правда ли, это король поручил вам в 1767 году похитить меня, вместе ещё с троими?
Репнин. — Нет.
Ржевуский. — Императрица приказала вам сделать это?
Репнин. — Нет.
Ржевуский. — Кто же тогда побудил вас принять подобное решение?!
Репнин. — Я сам.
Ржевуский. — Теперь я вижу, что вы, по всей вероятности, исключительно искренний человек...
Это свидетельство, высказанное поистине неожиданно, не будучи ничем спровоцировано — вновь подтвердило королю прямодушие князя Репнина.
А тогда, в 1767 году, хотя императрица и не дезавуировала Репнина, его покровитель граф Панин счёл, тем не менее, целесообразным направить в Варшаву Салдерна, своё доверенное лицо, с тем, чтобы тот предостерёг Репнина и несколько умерил его пыл.
Салдерн выполнил это поручение таким способом, что едва не довёл Репнина до слёз.
Именно тогда, в этот свой первый приезд в Польшу, Салдерн так втёрся в доверие к Чарторыйским, что впоследствии у него возникли сомнения по поводу того, кто в действительности был инициатором их сближения. Из Варшавы он уехал убеждённым в том, что Россия не может так успешно проводить в Польше свою политику ни через кого другого, как именно через Чарторыйских — или он делал вид, что убеждён в этом, — и что Репнин не сумел использовать их в достаточной мере.
Салдерн произвёл в Польше в тот раз впечатление человека зрелого, уравновешенного — истинно способного представлять Россию.
VII
Но ещё до того, как Салдерн побеседовал с Репниным, этот последний, наряду с другими резкими поступками, совершил один, имевший совершенно особые последствия.
Среди негодяев, приложивших руки к несчастиям своей родины, был некто Пулавский, староста Варки. Адвокат, находившийся на службе у Чарторыйских, он покинул их в 1754 году, когда Август III лишил их своей благосклонности. Презираемый Чарторыйскими, Пулавский продолжал служить их противникам и принял активное участие в радомской конфедерации — точно так же, как и руководители этого объединения, он был обманут надеждами на свержение Станислава-Августа.
После ареста четверых депутатов сейма, Пулавский возомнил себя особой, упрёки которой смогут подействовать в этом деле на Репнина, и, оказавшись с князем наедине, заговорил с ним в таком тоне, что в ответ получил пинок ногой, заставивший Пулавского вылететь из комнаты.
Будучи депутатом, Пулавский не стерпел оскорбления. Он отправился на Подолию, объединился там с епископом каменецким Красинским — и стал одним из основных его агентов в деле создания в городке Баре новой конфедерации, о которой и пойдёт теперь речь.
Арест четверых членов сейма был событием столь заметным, и так ясно указывал на то, до каких пределов способна Россия распространить свою мощь, что французский посол счёл необходимым пробудить турок от летаргии и дал им понять, что чем прочнее русские утвердятся в Польше, тем больше у них будет возможностей угрожать Оттоманской империи. Порта в свою очередь заявила, что не останется более безразличной к происходящим в Польше событиям. В результате представитель России в Константинополе дал обещание, что русская армия покинет Польшу сразу же по окончании работы сейма.