Голод, да, Мадам, голод (здесь нет никакого преувеличения) грозится нас прикончить. Треть наших полей в самых плодородных провинциях не засеяны, ибо всё зерно дочиста было отобрано, и потому ещё, что годные для обработки земли животные тоже были конфискованы, или съедены войсками, или погибли при бесконечных перевозках складов за тридцать, пятьдесят и семьдесят немецких миль. Даже за десятую часть всего этого не было уплачено... Наши последние ведомости обстоятельно зафиксировали все подобные факты — и ваши генералы не могли отрицать их.
Я не упоминаю здесь о сокращении (уже чувствительном) численности населения: одни погибли от оружия, очень многие другие сделали попытку избежать нищеты, покинув свою многострадальную родину.
Вам скажут, быть может, что все эти факторы должны ускорить выражение поляками покорности и что если они станут упорствовать, принуждение пойдёт им только на пользу... Я обязан сообщить вашему императорскому величеству: всеобщее настроение таково, что поляки предпочтут продолжать страдать и угасать, но не свяжут себя чем-либо до того, как ваше величество милостиво объявит, каким образом предполагаете вы снизойти до их страданий.
Ваше величество помнит, вероятно, что даже при поддержке многими видными представителями этой страны конфедерации 1767 года, — их друзья во всех провинциях призывали присоединяться к ней, — понадобилось всё же немало войск, чтобы побудить жителей подписывать манифест конфедерации, да и то, несмотря на войска, было немало отказывавшихся сделать это, ибо люди не знали, чем всё это закончится. И что ещё больше силы и принуждения потребовалось, чтобы довершить создание конфедераций в Радоме и в Варшаве.
Нынче потребуется намного больше войск — и во всех районах. Ведь речь идёт о деле, для которого невозможно будет найти ни руководителей, ни местных добровольцев — без самого грубого насилия, несомненно весьма далёкого от намерений вашего величества. Кроме того, само принуждение людей силой даст им в будущем новые аргументы для протеста против того, что не было создано по их доброй воле.
Я — друг вашего императорского величества, всю свою жизнь я горжусь этим, и всё же правила искренности, которые я принял на себя в своих отношениях к вам, вынуждают меня и придают мне смелости сказать вам ещё: как только нация поймёт, что она получила мир и спокойствие без содействия католических держав, она станет всегда рассматривать этот мир (независимо от любых других причин), как насильственный акт. С помощью упомянутых держав нация надеется получить значительно больше, и с того момента, как ваши войска будут отозваны, я стану первым, кому нация отомстит за всё, к чему её принуждали.
Вот в чём я абсолютно убеждён, и что даёт мне дополнительное право просить вас самым настоятельным образом согласиться на участие католических держав в процессе умиротворения в нашей стране, ибо без этого мне будет угрожать несомненная гибель, а стране — новый пожар.
Я вижу в вашем величестве ту, чья рука сумеет вылечить нас. Но и самый искусный врач не может успешно оперировать пациента, не имея точной информации о его состоянии. Моим долгом — и как короля Польши, и как вашего друга, — является сообщить вам самые достоверные сведения.
Будь я менее искренен, не желай я навсегда остаться вашим другом, не связывай я собственное своё благополучие и благополучие республики с дружбой, верной и длительной, между Россией и Польшей, я сказал бы «да» чему угодно сейчас — с тем, чтобы изменить впоследствии своё слово в случае необходимости.
Следуя за истиной, я исполняю свой долг и говорю вам правду. Вы её любите. Вы — на вершине славы, и можете быть только великодушной.
Я присовокупляю надежду на это к чувству самой прочной и неизменной привязанности к вам...»
VII
Копия письма короля императрице от 21 декабря 1770. «Государыня, сестра моя!
Невзирая на то, что меня огорчает молчание, которое вашему императорскому величеству угодно хранить по поводу моих последних писем, невзирая также на то, как поражён я был, когда ваш посол, во время нашего последнего с ним разговора, заявил мне в резких выражениях, что судьба четверых моих министров, двое из которых являются моими близкими родственниками, может стать такой же, как судьба краковского епископа Солтыка, а то и того хуже, я не могу всё же не верить, что обращаясь непосредственно к вашему величеству (к той, кому я стольким обязан) для того, чтобы сообщить вам самую достоверную истину, чтобы вынести всё на ваш суд, чтобы довериться вашей поддержке и вашему великодушию, — я не могу не верить, что обращаясь именно так к Екатерине II, я буду выслушан ею иначе, чем благосклонно.