VI
Как уже было отмечено выше, маршалы барских конфедератов Красинский и Пак, каждый со своей стороны, объявили польский трон вакантным, а последний подписал также приказ об убийстве короля.
Но Красинский перемещался вслед за лагерями турок, а Пак вместе с так называемым высшим советом конфедерации, находился почти постоянно в Венгрии, а на польскую территорию — всегда вблизи венгерской границы, — его нога ступала лишь когда надо было издать какой-либо важный приказ, адресованный тем, кто по всей Польше поддерживал конфедератов из Бара.
Эти люди продолжали воевать против «русских, но без заметного успеха. Не удовлетворённый размахом их боевых усилий, слишком робких, чтобы действенно помочь туркам против русских, французский двор обратился к гетману Литвы Огинскому. Тот воодушевился идеей стать спасителем отечества, не рассчитав необходимых для этого средств. Он забыл, что русские сражались в 1764 году против Радзивилла, чтобы спасти принадлежавший Огинскому Слоним. Он забыл и то, что его супруга была двоюродной кузиной короля.
Не уставая заверять русских в своей дружбе, Огинский собрал в октябре литовские войска на своих землях, расположенных в округе Пинска, под предлогом избавить их от преследований барских конфедератов и обеспечить, их боеспособность. Когда в лагере под Бездзичем собралось от четырёх до пяти тысяч человек, туда явился русский офицер и от имени Салдерна потребовал откровенных объяснений.
И Огинский сбросил маску. Он напал на небольшой русский отряд, расположенный неподалёку от его лагеря, и опубликовал свой акт о присоединении к барской конфедерации, а также о том, что отныне он подчиняется приказам конфедерации — одним из главных пунктов которых было, как мы знаем, убийство короля.
Из Бездзича Огинский направился в Столовичи новогрудского воеводства, где его войска были остановлены и наголову разбиты Суворовым, который, чтобы нанести этот удар, мгновенно перебросил свой отряд из краковского воеводства — в Литву.
Половина солдат Огинского была убита, остальные были рассеяны, весь обоз захвачен. Огинский и ещё двое спаслись, добрались до Данцига, где французский консул снабдил беглеца бельём, одеждой, и дал ему и его спутникам денег на дорогу до Франции...
Когда лагерь Огинского и его обоз были захвачены, один из его людей спрятал шкатулку, содержавшую двенадцать тысяч дукатов, в месте, известном только духовнику Огинского и его шуту. Шут выдержал и угрозы, и побои, а духовник, желая избежать ударов, выдал местонахождение шкатулки, выговорив себе за это двести дукатов. Когда шкатулка была обнаружена, двухсот дукатов он не получил, но получил зато двести полновесных ударов палкою.
Короткая и несчастная кампания Огинского дала Салдерну новое основание выступить с критикой инертности польского правительства и до такой степени ожесточила его нрав, что не только поляки, но и русские, так или иначе связанные с его миссией, ощущали на себе выходки посла, причём в формах, послуживших впоследствии одной из причин немилости, в которую Салдерн впал.
Вместе с тем экспедиция Огинского дала аргументом больше Ассебургу, и сделала бессмысленным всё то, что канцлеры Польши и король писали в течение целого года русскому двору, посланнику Псарскому и самой императрице — с целью предупредить одобрение зловещего проекта раздела их страны.
Глава восьмая
I
В воскресенье 3 ноября 1771 года король нанёс вечером визит своему дяде Чарторыйскому, канцлеру Литвы, который был нездоров.
Обычно немногочисленная свита короля была в этот вечер ещё более скромной, чем всегда. Дежурные камергеры были отпущены, уланы отосланы, перед каретой короля скакало лишь два человека с факелами в руках, два вестовых офицера, двое дворян и один младший конюший. Адъютант находился вместе с королём в карете, два пажа верхами — у её дверец. Два гайдука скакали позади, два лакея стояли на запятках.
Ночь была на редкость тёмная.
Едва король отъехал метров двести от дома дяди, расположенного на улице Капуцинов, как те, кто ехал впереди кареты, были внезапно оттеснены от неё группой всадников, выскочивших из Козьего переулка.
Свита короля приняла этих людей за казачий патруль, ибо они, окружая кортеж, делали вид, что говорят между собой по-русски. Конюший предупредил их, всё же, что им следует удалиться.
Как только верховые из этой первой группы объехали карету в достаточном числе, чтобы окружить её, вторая группа всадников, дожидавшаяся в засаде на маленькой улочке, соединяющей улицы Капуцинов и Подвальную, устремилась во весь опор к первой паре лошадей упряжки, и один из них, приставив пистолет к груди форейтора, вынудил его остановить лошадей в то время, как другие стреляли в кучера.