В пяти верстах от города меня встретили старший Орлов и младший князь Барятинский, уступивший мне место в экипаже, ибо мои лошади выдохлись, и мы все вместе направились в Измайловский полк.
Там находилась дюжина людей и барабанщик, принявшийся бить тревогу. Отовсюду сбегались солдаты, целовавшие мне ноги, руки, платье, называвшие меня их спасительницею. Двое привели под руки священника с крестом, и все стали присягать мне.
Затем мне предложили сесть в карету, священник пошёл впереди с крестом в руках — так мы прибыли в Семёновский полк, вышедший нам навстречу с возгласами «Виват!». Затем мы направились к Казанской церкви, где я вышла из кареты. Туда прибыл Преображенский полк, также с криками: «Виват!». Солдаты окружили меня, со словами:
— Извините, что мы прибыли последними, — наши офицеры арестовали нас, но мы прихватили четверых из них с собой, чтобы доказать вам наше усердие!.. Мы желаем того же самого, что и наши братья!..
Прибыла конная гвардия — вне себя от радости. Я никогда ничего подобного не видела: гвардейцы плакали, кричали об освобождении их родины... Эта сцена происходила между садом гетмана и Казанским храмом.
Конная гвардия была в полном составе, с офицерами во главе. Поскольку я знала, что мой дядя, которому Пётр III вручил этот полк, ненавидим им, я послала пеших гвардейцев просить дядю оставаться дома, во избежание неприятного для него инцидента. Но из этого ничего не вышло: полк выделил команду, арестовавшую дядю, его дом был разграблен, а ему самому досталось.
Я направилась в новый зимний дворец, где были собраны синод и сенат. Поспешно составили манифест, набросали текст присяги. Из дворца я обошла пешком войска — там было тысяч четырнадцать, гвардия и армейские части. Завидев меня, все испускали радостные крики, повторяемые бесчисленной толпой.
Потом я поехала в старый зимний дворец, чтобы отдать необходимые распоряжения. Мы посоветовались там, и было решено всем, со мной во главе, двинуться в Петергоф, где Пётр III должен был обедать. На больших дорогах были выставлены посты; время от времени, нам приводили языков.
Я послала адмирала Талызина в Кронштадт. Прибыл канцлер В., посланный с тем, чтобы упрекнуть меня за мой отъезд; его отвели в церковь — присягать. Прибыли князь Трубецкой и граф А. Шувалов, также из Петергофа, чтобы принять командование войсками и убить меня... Их также отвели присягать — без малейшего насилия.
Отправив всех наших курьеров и приняв необходимые меры предосторожности, я, около десяти часов вечера, переоделась в гвардейский мундир и объявила себя полковником, что было встречено с неизъяснимой радостью. Я села верхом на коня; в городе мы оставили лишь понемногу солдат от каждого полка для охраны моего сына.
Я вновь поместилась во главе войск, и мы всю ночь продвигались к Петергофу. Когда мы достигли небольшого монастыря, на нашем пути оказался вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом Петра III.
(Я забыла сказать, что при выезде из города ко мне подошли три гвардейца, посланные из Петергофа, чтобы распространять в народе манифест. Они заявили мне:
— Вот что поручил нам Пётр III... Мы вручаем это тебе, и мы очень рады, что у нас есть возможность присоединиться к нашим братьям...)
После первого письма, последовало второе, привезённое генералом Михаилом Измайловым, который бросился к моим ногам и спросил меня:
— Вы считаете меня порядочным человеком?
Я ответила утвердительно.
— Прекрасно, — сказал он. — Какое счастье иметь дело с умными людьми... Император готов отречься, я привезу его вам после добровольного отречения — и тем помогу моей родине избежать гражданской войны.
Я поручила ему это — Измайлов отправился выполнять. Пётр III отрёкся в Ораниенбауме совершенно добровольно, окружённый 1500 голштинцами, и прибыл с Ели. В., Гудовицем и Измайловым в Петергоф, где для охраны его особы я выделила пять офицеров и несколько солдат.
Поскольку было 29-е, день Святого Петра, необходим был парадный обед в полдень. Пока его готовили на столько персон, солдаты вообразили, что Петра III привёз князь Трубецкой, фельдмаршал, и что он пытается нас помирить. Они стали приставать ко всем, проходившим мимо, — к гетману, к Орловым и к другим, заявляя, что они уже три часа меня не видели, и помирают со страха, как бы этот старый плут Трубецкой не обманул меня — «якобы помирив тебя с твоим мужем, чтобы ты погибла — и мы с тобой, но мы его разорвём на куски...»