С другой стороны, значительная часть описываемого относится к частной стороне жизни и потому особенно трудно поддается критической проверке. Как дает понять сам автор, он пользовался некоторыми работами современников, чтобы не только освежить свою память, но и вооружиться аргументами для подтверждения своей точки зрения. Как подробнее будет показано ниже, мемуарист порой очень пристрастен в оценках, но чаще следует путем умолчания о неудобных фактах, чем прямого их искажения. При всех традиционных издержках этого жанра, мемуары Христофора Греческого можно смело назвать интересным историческим источником. Зарубежные историки с удовольствием их цитируют, но самому автору мемуаров до сих пор не посвящено ни одного подробного исследования.
Воспоминания Христофора Греческого написаны прекрасным литературным стилем и оживляются как легкой иронией, так и благодушным юмором автора. На момент публикации мемуаров в 1938 году лондонским издательством «Херст энд Блэкетт» многие описываемые лица были еще живы, поэтому не следует удивляться тому, что в книге преобладают комплиментарные оценки. К тому же речь часто идет о королевских особах, о которых было допустимо рассказать лишь безобидный анекдот, выдававший в них нечто человеческое. Автор часто встает на защиту человеческих слабостей сильных мира сего и крайне деликатно касается скандальных историй из их жизни. Мистицизм автора, его вера в сверхъестественное и судьбоносность случая, в частности, чуть лучше объясняют атмосферу, в которой стал возможен феномен Г. Распутина.
Стоит отметить, что наиболее подробно Христофор Греческий касается политических событий 1910–1920-х годов, что отражало как их значимость для судеб Греции и его семьи, так и степень его вовлеченности в них. При этом в мемуарах не отражено стремительное нарастание международной напряженности во второй половине 1930-х годов и скатывание мира навстречу новой мировой войне. Отчасти это объясняется консервативными политическими воззрениями автора, для которого рост числа диктатур в Европе явно не выглядел тревожным симптомом. Заметно, что его лестных оценок удостаиваются лишь правые греческие и зарубежные политики: И. Метаксас, Д. Гунарис, Д. Раллис, Б. Муссолини. Любопытно, однако, что среди американских знакомых принца, о которых он упоминает на страницах автобиографии, было немало тех, кто симпатизировал в 1930-е годы социалистам. Политические приоритеты Христофора, таким образом, вполне сочетались с его личным демократизмом.
Общая тональность учтивого великосветского гран-сеньора редко изменяет принцу Христофору, и это происходит всякий раз, когда речь заходит об Элефтериосе Венизелосе (1864–1936). Мемуарист подчеркнуто пристрастен в том, что касается лидеров республиканской оппозиции. Образ Венизелоса как двуличного и беспринципного интригана, созданный автором мемуаров, безусловно, далек от объективности. Венизелос долгие годы пользовался огромной популярностью у значительной части греческого общества. Например, его призыв к бойкоту парламентских выборов в декабре 1915 года привел к тому, что к избирательным урнам пришло лишь 32% избирателей. Важно отметить и то, что образ Венизелоса у мемуариста во многом сложился постфактум. На деле многолетний лидер Либеральной партии вовсе не сразу перешел к открытому противостоянию с греческой королевской семьей и долгое время занимал куда более умеренные позиции, чем большинство его сторонников. Однако этот пристрастный портрет хорошо отражает всю глубину политического раскола в Греции в межвоенный период и остроту противоречий между либеральными республиканцами-венизелистами и консерваторами-монархистами, по очереди сменявшими друг друга у власти.
Мемуарист в своем повествовании частенько отходит от хронологии, поэтому не будет лишним еще раз напомнить основные повороты истории Греции описываемой в мемуарах эпохи. Это также позволит воссоздать необходимый исторический контекст. В конце концов мемуарист обращался к читателям-современникам, для которых описываемые события были куда ближе и знакомей.
Королевство Греция стало в 1830 году первым независимым государством на Балканах, но ее внешняя политика во многом определялась тремя великими державами: Великобританией, Францией и Россией, — благодаря военному и дипломатическому вмешательству которых эта независимость от Османской империи и была завоевана. С момента своего рождения внешняя политика королевства строилась вокруг так называемой «великой идеи» — «собирания» всех территорий с греческим населением, оставшихся под контролем турок. Однако реализация этой программы отсрочивалась как в силу разобщенности балканских народов, так и в силу стремления великих европейских держав поддерживать баланс сил в регионе, нарушение которого грозило их позициям.