В самом деле, Парламент Парижа не единственный встал на сторону Принца де Конде; Парламент Бордо сделал то же самое, и хотя Кардинал, казалось бы, усмирил эту грозу, когда привез в ту сторону Короля, далеко нельзя было сказать, будто бы она совершенно рассеялась. Эта провинция всегда защищала свои интересы, и хотя она не видела больше удобного случая к восстанию, за какой она ухватилась бы от всего сердца, все-таки Министр боялся соединения этих двух Парламентов. Он предвидел, что если такое случится, еще и другие поступят точно так же, особенно в той обстановке, когда не существовало почти ни одной провинции, что была бы довольна его Министерством. С другой стороны, Граф де Грасе удалился в свое Наместничество Гравлин, совершенно готовый, по всей видимости, сформировать там партию, поскольку после баталии при Ретеле кое-кто был произведен в Маршалы Франции, а его этим обошли. Он претендовал на то, что не меньше их достоин этой чести, а потому решил взять силой то, что ему не пожелали дать по доброй воле.
/Свобода для Принца, ссылка для Кардинала./ Так как мы жили тогда во времена, когда тот, кто умел заставить себя бояться, добивался всего, что ему заблагорассудится, все нашли, что он был прав. Как бы там ни было, это бы не особенно обеспокоило Кардинала, если бы у него на руках было только это дело; он знал, что всегда может поправить его, предоставив тому то, чего он просил. Впрочем, совсем иначе было с остальными, поскольку хотели заполучить его собственное место, а он был не в настроении его отдавать. Это заставило его все привести в действие, лишь бы усмирить Парламент, но так как ему потребовались бы богатства Креза, чтобы удовлетворить всех его членов, поскольку буквально каждый из них претендовал продаться как можно дороже, так долго собиравшаяся над ним гроза начала угрожать ему в столь странной манере, что он счел себя обязанным уступить. Итак, сделав из необходимости добродетель, он уехал от Двора и явился в Авр де Грас, чтобы подчиниться постановлению этого Корпуса, повелевавшему предоставить свободу Принцу де Конде и двум другим узникам. Тут же последовало несколько других постановлений против него, и радуясь тому, что он может от них уклониться, потому что они абсолютно его не устраивали, он выехал из Королевства после того, как заявил этому Принцу, что совсем не он был причиной его несчастья.
Принц де Конде поверил ему настолько, насколько он и должен был поверить, и без всякого сожаления посмотрев на отъезд Министра, он возвратился в Париж, откуда ему навстречу вышло бесчисленное множество народа. Он был бы этим озадачен, если бы знал, с какой радостью они приняли новость о его заточении, но так как еще никто не позаботился ему об этом рассказать, он с удовольствием воспринял знаки их доброй воли, потому что он тешил себя мыслью, что это продолжение тех приветствий, с какими его встречали, когда его великие свершения и постоянные победы делали его значительным для всего Королевства.
Королева, достаточно поднаторевшая при Кардинале, знала, насколько следует скрывать свои чувства, дабы стать достойной того места, какое она занимала; потому она встретила Принцев тысячей любезностей, хотя в душе у нее было отчаяние от их возвращения и от отъезда Кардинала. Бемо последовал за ним в Брюль, загородную резиденцию Курфюрста Колоня, куда тот удалился, а Его Преосвященство переехал в Седан. Когда он туда прибыл, Фабер одолжил ему уж я не знаю, сколько денег, не принадлежавших ему и отданных на хранение ему его друзьями; так как это была очень значительная сумма и никогда ему не позволялось распоряжаться закладом, этот заем, сделанный им вопреки всем силам и даже с большой долей опасности, весьма повредил его репутации. В самом деле, кто мог сказать, что этот Министр должен когда-либо вернуться ко Двору, он, кого Парламент своим постановлением объявил изгнанником, и кто видел против себя всех Принцев крови на свете. Между тем, не преминут сказать, когда узнают, в какой манере Фабер обошелся с ним, и когда увидят впоследствии, что ему совсем не пришлось раскаиваться в том, что он сделал, — ему надо было просто стать колдуном, чтобы отважиться на поступок вроде этого.