Часть 4
/Упрямство мудрости помеха./ Я был немного упрям, как на грех, хотя и не раз слышал, насколько выгоднее прислушиваться к мнению своих друзей, чем к своему собственному. В самом деле, не поразмыслив как следует над его советом, как добрым, так и спасительным, я так уверовал в свои ощущения, что изволил довериться лишь части из всего сказанного им. Правда, я выплатил залоговую сумму, последовав его мнению, но вознамерившись, вопреки ему, воспротивиться передаче этих денег, начал заниматься ремеслом, в каком никогда не было ни чести, ни прибыли. Я претендовал доказать, как я выплатил эту сумму. Это было бы мне совсем нетрудно, если бы мне требовался лишь один свидетель, или если бы Монтигре был еще жив — он не отказал бы мне в своих показаниях, и это подтвердило бы показания того, через кого я осуществил уплату, и кто готов был присягнуть по первому требованию. Но так как в этого сорта материях существуют писаные законы, с каковыми судьи обязаны согласовывать свои решения, хотя они и знали бы, что справедливость на моей стороне, это не помешало бы им вынести приговор против меня. Однако и это должно было бы совершиться после бесконечного числа процедур как с одной, так и с другой стороны. Я попал, к несчастью, в руки одного Прокурора, настолько же прекрасно осведомленного, как и тот, другой, в области крючкотворства. Я позволил ему действовать, потому как абсолютно ничего сам в этом не понимал, а к тому же он обещал мне со дня на день избавить меня от судебных издержек. Таким образом он вытащил у меня уж и не знаю, сколько денег. Но что принесло мне еще больше печали, чем все остальное, хотя с меня уже было вполне достаточно этих расходов, поскольку у меня не прибавлялось денег по моей команде, так это то, что меня приговорили к выплате Росне двух тысяч пятисот ливров. Так как Король еще не отменил аресты за долги, как он сделал это впоследствии, такой приговор бросил меня в дрожь. Я был посажен в тюрьму за гораздо меньшую сумму, потому у меня были все причины бояться, как бы меня вновь туда не засадили, поскольку эта сумма была куда более значительна, чем другая; к тому же, когда бы даже Король уже запретил арестовывать особ за долги, я бы все равно не подпадал под этот запрет, поскольку он исключил из своего указа задолжавших более двух сотен ливров. У меня не было этих денег ни в наличии, ни даже в моем имуществе, разве что я мог продать свою должность — итак, не зная, как заплатить, я страшно разозлился на себя за то, что не поверил моему другу.
/Галантная записка./ Однако мне была назначена отсрочка в четыре месяца до начала преследования за долги, но и она уже подходила к концу, когда я получил записку, написанную неизвестной мне рукой, и без подписи. Я нашел ее у себя по возвращении из Комедии, куда ходил. В ней довольно любезно просили меня о свидании; мне сообщали, что я найду на следующий день между двумя и тремя часами пополудни наемную карету, остановленную в трех шагах от ворот Сент-Антуан; мне следовало в нее подняться, и тогда я найду там женщину, умиравшую от любви ко мне; так как я был из страны, где живут не слишком богато, она принесет мне три сотни пистолей, дабы засвидетельствовать мне ее добрую волю; она ни за что не желала, впрочем, чтобы я ее узнал, потому она увидится со мной только с маской на лице. Нужда в деньгах заставила меня согласиться, чтобы она прибыла хоть с мешком на голове, если ей было бы это угодно. Я явился на свидание за час до назначенного мне времени, так боялся его пропустить; Дама туда еще не прибыла, но вскоре я увидел подъехавшую карету и уверился, что это была именно ее; любой другой счел бы то же самое на моем месте, потому как она остановилась в то же время и там же, как она мне и сообщила; итак, абсолютно не сомневаясь, что это была та карета, какую я явился искать, я сам опустил дверцу экипажа, поскольку они не были еще застекленными, как сейчас. Месье Принц по своем возвращении от врагов принес во Францию эту моду, неизвестную прежде и введенную с тех самых пор; как бы там ни было, я проник в карету под задернутой занавеской и увидел одну из самых красивых женщин Франции, и кого я совершенно не знал. Никакой маски не было на ее лице, и я не знал, написала ли она о ней, чтобы тем приятнее меня поразить, или же я принял одну карету за другую. «Мадам, — сказал я ей без дальнейших комплиментов, — не меня ли вы ожидаете здесь, или же я разыгрываю перед вами нескромного персонажа, явившегося к вам непрошеным. Правда, у меня назначено здесь свидание, но Дама, повелевшая мне сюда явиться, сообщила мне в то же время, что ее лицо будет скрыто под маской, так что я не знаю, что сказать, увидев вас; я явился с намерением достойно ей послужить, не узнав ее, но чего бы только я ни сделал, если бы это были вы; вы — одна из самых прекрасных женщин мира». Мой многообещающий комплимент, может быть, и вызвал бы у нее какое-нибудь внимание к моей персоне, если бы кто-то другой не похитил ее сердца; итак, поначалу вспыхнув от того, что я ей говорил, и от того, что она нежданно оказалась наедине со мной, совсем незнакомым ей человеком, она ответила, что вовсе не меня она ждала, и без всяких церемоний посоветовала мне покинуть карету из страха пропустить мое свидание. Возница, видевший, как я опускал дверцу, в то же время слез со своих козел, чтобы поднять ее за мной. Он вновь забрался туда, и для отправления в путь ждал только приказа, какой подаст ему она или я; итак, не желая ослушаться воли Дамы, я сам опустил дверцу, как будто мне было не горько оставлять столь лакомый кусочек в руках другого, и оказался лицом к лицу с тремя или четырьмя людьми, сказавшими мне особенно не утруждаться, потому что в этом не было никакой надобности.