/Лейтенант Мушкетеров Короля./ Деба, кто был уже стар и весь разбит усталостью от войн, недолго сохранял свою должность и предоставил этим Месье Кардиналу возможность проявить ко мне его добрую волю. Его Преосвященство отдал ее мне и добавил к этому благодеянию в подарок двух превосходных коней из его конюшни; я был обязан пользоваться ими на моей новой службе. Он попросил меня в качестве всей моей благодарности привить его племяннику вкус к ремеслу. Обращаться ко мне с такой просьбой означало молить меня о моем же бесчестье, меня, кто находил бесконечное удовольствие в презрении, какое он, казалось, испытывал к своей должности, которая в свою очередь должна была бы обратиться в ничто, так сказать, с момента, когда бы он пожелал дать себе труд исполнять ее, как должно. В самом деле, я имел честь во всякий день разговаривать с Королем, кто принимал совершенно особое участие к этой новой Роте. Он сам отдавал мне приказы по поводу всего, что ему угодно было там осуществить, не передавая мне их через Герцога де Невера, потому как он знал, что этот Герцог почитал все эти мелочи ниже своего достоинства. Я ничуть не сомневаюсь, что он разжаловал бы его сей же час, не питай он такого почтения к его дяде; как бы то ни было, имея достаточно обязательств перед Его Преосвященством, дабы соблюдать его интересы в ущерб моим собственным, я не остановился на том, что мне льстило, но на том, что должно было засвидетельствовать мою к нему признательность. Я сказал Герцогу, каким бы великим Сеньором он ни был, человек всегда мал, когда он не хорош по отношению к своему мэтру; Месье Кардинал уже дал ему огромное достояние и значительную должность вместе с возможностью чудесного доступа прямо к Его Величеству; он даже своими заслугами расположил душу этого Монарха в его пользу, но, наконец, все это станет ничем, если он не поможет себе сам.
/Сожаления о Риме./ Герцог выслушал меня довольно внимательно, потому как прекрасно знал — все, что я ему говорил, исходило из приказаний Месье Кардинала. Я обязал его таким образом, постоянно тревожа его своими хлопотами, ходить в течение нескольких дней к утреннему и вечернему туалету Короля. Так как ему надлежало принимать там приказы Его Величества, он делал это на протяжении какого-то времени, но либо он не находил ничего хорошего в том, что Король обращался ко мне, когда речь заходила о какой-нибудь детали, или же, и это более правдоподобно, он просто не был рожден терпеть насилия, какие приходится применять к себе при Дворе, он вскоре вернулся к своему естественному поведению. Он даже не мог помешать себе, когда вокруг него собиралась кое-какая молодежь, рассказывать им об усладах Италии. Особенно, когда он заговаривал о Риме, ему всегда требовалось никак не меньше часа, прежде чем закончить. Он называл его своей дорогой отчизной, и наконец, легко было заметить по всему, что он об этом говорил, насколько он считал абсолютно ничем все удовольствия Двора и Парижа в сравнении с теми, далекими. Я счел своим долгом предупредить Месье Кардинала, дабы он внушил ему, что не при помощи таких вот средств становятся однажды Маршалом Франции. Со своей стороны я говорил, если мне позволено высказать ему мои ощущения, я находил, что он поступал не совсем удачно, показываясь столь естественным перед всем светом; быть может, он просто не знал, что при Дворе буквально все передавалось Королю; здесь бесконечное множество людей занималось исключительно этим ремеслом; итак, он не должен был верить, будто его обойдут вниманием лишь потому, что он племянник Министра; они не жалеют времени, лишь бы потрепать языком, и с ними никогда ничего не случается; кроме того, сам Король хранил секреты, потому как без этого ему не пожелали бы больше ничего докладывать.