/Процессы мелких тиранов — Вельможи укрощены./ Успех дела Батвиля произвел поначалу большое впечатление о могуществе Короля на его народы, а также и на его соседей. Дело Рима еще укрепило его репутацию у них, и, наконец, покупка Дюнкерка окончательно дала им понять, что он не менее дальновиден, чем могуществен; это вогнало в дрожь всех, не чувствовавших их совесть достаточно чистой, чтобы любить правление, при каком Принц имеет столько власти — их страх даже усилился, когда начали говорить, будто Король намерен устроить процессы некоторым людям, оказавшимся столь дерзкими, чтобы проявлять насилие по отношению к другим в течение его несовершеннолетия. Совершенно верно, он имел в виду нечто в этом роде, что даже еще и продолжалось с тех пор, потому как война, какую Его Величество был вынужден сдерживать в стольких разных местах, как бы вывела его из состояния думать о таком количестве вещей сразу. Он бы, разумеется, занялся этим, если бы правил самостоятельно или же если бы имел Министра, кто так же заботился о благе его Королевства, как о своих личных интересах; но так как совсем не это того беспокоило, тот действительно оставил Его Величеству попечение о немощном и слабом, вопреки тем, кто старались его притеснять. Он создал ради этого Палату, что была названа Палатой Великих Дней, а потому как несколько значительнейших персон были обвинены в причастности к этим насилиям, сочли, якобы Король отправит своих мушкетеров вслед за этой Палатой, дабы оказать ей вооруженную поддержку в случае надобности.
/Мушкетер — не стражник./ Это, как я полагаю, была шутка, какую его Министры хотели сыграть с этой Ротой, поскольку они видели, как Его Величество продолжал привязываться к ней. Я написал об этом Месье де Неверу, дабы он принял заблаговременные меры подле Его Величества, если же они уже поговорили с ним об этом, пусть он разрушит все, что они сделали. Я бы не обратился к нему, если бы мог действовать сам, но я был по-прежнему прикован к Месье Фуке, в том роде, что я не был хозяином собственного времени. Месье де Невер не придал большого значения моей мольбе, если, тем не менее, это должно называться так, а ведь он был заинтересован в этом ничуть не меньше, чем я, если не сказать, гораздо больше, поскольку он был Главнокомандующим, а я являлся таковым разве что после него. Как бы там ни было, когда он пренебрег этим делом до такой степени, что не пожелал замолвить ни единого словечка Королю, я поговорил с ним об этом сам несколько дней спустя, когда Король вызвал меня спросить, правда ли, что Месье Фуке был болен, потому как тот не смог предстать перед Палатой Правосудия в последний раз, когда она собралась в Арсенале. Едва я отдал ему полный отчет, как воспользовался благоприятным случаем и поговорил с ним о нашем деле. Король мне ответил, что он не знает, кто подал мне этот рапорт, но он может меня заверить, что этот кто-то был весьма дурно осведомлен; он никогда не думал делать из своей Роты какую-нибудь Роту стражников, дабы снабжать палача дичью, он придавал ей слишком большое значение и не станет употреблять ее на ежедневные заботы, так что мне надо привести мою душу в спокойствие по этому поводу. Я воздал ему благодарность за справедливость, какую он к нам в этом проявил, и, возвратившись оттуда весьма довольный, узнал несколькими днями позже, что те, кто были назначены в состав этой Палаты, отбыли в Овернь. Именно там они должны были проводить их заседание, и, остановившись в Клермоне, они наполнили страхом и ужасом тех, кто прекрасно умел пользоваться своей властью и угнетать бедного и униженного. Самые мудрые, за кем водились грязные делишки, сбежали, не ожидая надвинувшейся на них грозы. Они поступили не слишком глупо, потому как имелся приказ осуществлять над ними примерное правосудие. Некоторые другие, положившиеся на их родственников или друзей, уверившиеся было выпутаться из дела, благодаря их влиянию, оказались пойманными в ловушку. Кое-кто из них был предан смерти, причем Судьи, а еще менее Король не позволили себе поддаться жалости. Не то чтобы он любил кровь, напротив, никогда Принц не проливал ее меньше, хотя вот уже около тридцати лет, как он на Троне; но он поверил в свою обязанность дать такой пример ради безопасности тех, кто во всякий день могли быть угнетены, как это и случилось с другими; да и его Министры внушали ему, если он потерпит, чтобы другие объявляли себя мэтрами в его Королевстве, не надо было и рассчитывать когда-либо увидеть его могущество возведенным на такую ступень, где оно и должно было находиться, дабы он стал поистине Королем. А к этому Король был необычайно ревностен, на что имел полное право, так что ему и не потребовалось большего, дабы сделать его непреклонным по отношению ко всем тем, кто пожелал было поговорить с ним в пользу приговоренных.