Испугавшись, Вальди Траут направил к нам Байера, а меня вызвал в Мюнхен. Он хотел увериться в собственной правоте и переговорить со мной. Не случись автоаварии, история «Черного груза» не получила бы столь трагического развития.
Траут пытался выйти из этой неприятной ситуации, объявив конкурс. Фирма «Штерн-фильм» была компанией с ограниченной ответственностью. Он боялся провала, иначе его инвестиция в 200 000 марок — а он до сих пор вкладывал деньги в фильм — могла пропасть. Будучи уверен в успехе проекта, он гарантировал тем, кто его поддержит, возврат инвестиций. Чтобы это стало возможным, Траут должен был расстаться со своим последним имуществом — процветающим кафетерием, находившимся в Мюнхене в здании «Глория-фильм-театр». Это решение далось ему очень нелегко. Трудоемкие операции с активами длились так долго, что прошло семь месяцев, пока последний сотрудник был отозван из Найроби.
Упреки в мой адрес были необоснованны. Ставился под сомнение мой профессионализм. У меня началось нервное расстройство. Однако, главной моей заботой была мать, находившаяся уже в течение нескольких недель на лечении в больнице Швабинга. Тревогу вызывали серьезные нарушения сердечной деятельности, обострившие другие заболевания. Она не была застрахована, так как я не могла купить полис. До сих пор врачи отказывались от денег, но, как будут обстоять дела на этот раз, я не знала.
После окончания войны удача отвернулась от меня, жизнь превратилась в ежедневную борьбу за существование. Если бы не мать, я бы давно свела счеты с жизнью.
Недели, проведенные в больнице, — самый мрачный период моей биографии. Я лежала, погрузившись в безнадежные мысли. Время от времени заходила медсестра, давала лекарства, делала уколы, приносившие хоть какое-то облегчение и, как я узнала позже, опасность привыкания.
В один из таких безрадостных дней меня неожиданно посетил журналист Курт Рисс. Не знаю, кто ему сообщил, что я в больнице. С того неудачного момента, как он записал мои воспоминания, мы больше не встречались. Рисс рассказал, что, узнав о моей поездке на отдых в Мадрид, решил мне помочь и положил на ночной столик две банкноты по сто марок. Позже я подумала: это могла быть часть моего гонорара, а не душевный порыв. Почти все, о чем мы говорили во время наших прогулок в Зеефельде, было впоследствии, опубликовано без моего ведома. В его книге «Такое случается только однажды» я нашла многое из тех бесед.
Двести марок пришлись очень кстати. Я смогла купить билет до Мадрида. Перед отъездом доктор Вестрих передал мне упаковку из двенадцати ампул и сказал:
— Вы должны постепенно отвыкать от этих инъекций.
В больнице я получала их ежедневно и чувствовала себя гораздо бодрее.
В последний вечер в больнице сестра, увидев меня, сказала: