И вот наконец необходимые документы, составленные на английском и арабском языках, получены. Расставаясь с Абу Бакром, я почувствовала, что мы подружились.
Берлинская стена
Сразу после моего возвращения в Мюнхен, 13 августа 1961 года, в Берлине возвели стену, разделившую город на Западный и Восточный секторы, — день человеческой и исторической трагедии. Я испытала настоящий шок, узнав об этом событии. Какие последствия для всех нас повлечет отделение немцев от немцев? Что это будет значить для меня?
До моих японских друзей дозвониться не удалось, поэтому пришлось отправить отчет о поездке по почте. Мичи навестил меня только через две недели. Он рассказал печальные новости. Сооружение стены блокировало дело семьи Кондо, они потеряли столько денег, что пока должны были отставить все планы, связанные с кино, и еще не знали, останутся ли в Германии или уедут в Японию. До сих пор я ни разу не видела Мичи в такой депрессии. Мы все же попытались утешить друг друга. В любом случае наш фильм о Ниле был далеко-далеко задвинут, а тоска по Африке стала ярче, чем когда-либо.
Уже пять недель моя мать с тромбозом сердечных сосудов находилась в клинике доктора Вестриха на Виденмайерштрассе. Состояние ее здоровья врачи оценивали как критическое. Однажды, придя домой из клиники, я почувствовала сильный озноб. Термометр показал 41 градус. Я подумала, что он, скорее всего, сломался, и попросила купить новый. Но результат измерения температуры остался прежним. Все больницы, как назло, оказались переполнены. Только через сутки освободилась койка в клинике для рожениц на Молынтрассе. Была пятница, врач уже ушел, со мной занимались только сестры. Лишь в понедельник появился врач, но меня он даже не осмотрел, только дал какие-то указания младшему медперсоналу. Чуть позже меня положили на носилки и понесли в санитарную машину. Я была слишком слаба, чтобы спросить, что со мной намерены делать. По прибытии в больницу Швабинга удалось узнать, что врач перевел меня из клиники на Молынтрассе в карантинный блок, подозревая тропическую болезнь, поскольку я недавно приехала из Африки. Впрочем, заявленный диагноз оказался неправильным, а рентгеновские снимки показали сильное воспаление легких. Хотя я числилась пациенткой третьего класса и должна была находиться в изоляторе несколько недель, не принимая посетителей, но врачи отнеслись ко мне с пониманием и положили в отдельную палату.
Когда спустя месяц меня выпустили из больницы, мама также чудом преодолела кризис. Мы продолжали сдавать нашу мюнхенскую квартиру, поэтому и отправились, как всегда зимой, в горы. Там мы жили в скромной комнате, чувствуя себя намного свободнее, чем в большом городе.
Последняя попытка
Впрочем, наши маленькие радости длились недолго. Ни одна из нас не получала пенсии, а то единственное, чем владела мама, — ее дом и участок земли в Цернсдорфе — находилось теперь в ГДР. На многочисленные запросы, адресованные бургомистру этого местечка, который, по слухам, теперь сам проживал в доме моей матери, мы не получали ответа. Наших сбережений при самой большой экономии хватило бы еще на несколько месяцев. А что потом — знают только звезды.
Прежде всего я попыталась продать кое-что из нашего небогатого имущества, только с моими фотоаппаратами фирмы «Лейка» не собиралась расставаться ни в коем случае. Я также обладала бесценными авторскими правами, негативами и копиями своих фильмов, которые вряд ли кто-либо отважился бы продемонстрировать из-за систематически обрушиваемой на меня клеветы. Но я все же решила попробовать еще раз и направила директорам программ всех немецких телеканалов деловые письма с предложением к показу фильмов: «Голубой свет», первая часть «Олимпии» — «Праздник народов», вторая — «Праздник красоты» и «Долина». К письмам были приложены: брошюра с указанием наград и призов, которых эти фильмы удостоились, отзывы немецких и иностранных критиков, краткое содержание, цензурные карты. Отовсюду я получила лишь отказы. Работа моих врагов была превосходной. Имя Рифеншталь в Германии оказалось вычеркнуто из памяти. Какая польза от того, что во всех иностранных музеях кино имелись копии моих фильмов? На родине не хотели обо мне знать. Но я получила приглашение из университета Лос-Анджелеса прочитать курс лекций о моих фильмах. Одновременно в письме содержались заверения, что мне не следует бояться каких-либо акций протеста. Это было не первое приглашение от американских университетов, но никогда раньше у меня не хватало смелости ответить ни на одно из них согласием. Однако теперь, когда в Германии у меня не осталось никаких шансов, я всерьез задумалась…