Павел тогда часа два провёл на поляне - фотографировал невиданные цветы. А спустя пару месяцев прислал из Софии открытки с видами той лесной поляны - издал целую серию с видами Байкала, сибирской тайги и иркутских древностей...
...А тогда, в детстве, мы с сестрёнкой рвали их в лесу, набирали в огромные букеты, которые потом расставляли по всему дому - и на веранде, и в гостинной на камине, и во всех спальнях. Вазами нам служили обычные трёхлитровые банки, в которых осенью засаливались-мариновались на зиму огурцы и помидоры.
Каждый наш поход в лес за шишками сопровождался непременной традицией - кидаться друг в дружку этими самыми шишками. В этом виновата классическая литература: дело в том, что тогда, в детстве, моей любимой книгой была "Винни-Пух и Все-Все-Все". К десяти годам я перечитал её уже на сто рядов и знал практически наизусть - и пересказывал сестрёнке целые главы. А там, если кто помнит, тоже был эпизод, в котором Кенга отправила Тигру и Крошку Ру собирать шишки - а они, вместо этого, устроили под Шестью Соснами целую баталию... Вот и сестрёнке казалось, что мы с ней - те самые Крошка Ру и Тигра из книжки. Её, правда, очень огорчало, что ни в дачном посёлке, ни в лесу нет речки - а соответственно, нет и моста, на котором можно было бы играть в любимую игру Винни-Пуха - в Пустяки...
Ничего. Зато в дачном посёлке было (и до сих пор есть) другое место, вызывающее аллюзию с книжкой Милна-Заходера - Шесть Сосен.
Вообще-то, их не шесть, а пять. Но, видимо, не одни мы в детстве читали эту сказку, потому что за этим местом на берегу залива прочно закрепилось название "Шесть Сосен". Когда-то между соснами лежала, перевёрнутая кверху дном, большая старая деревянная лодка. Лодка давно сгнила, не годилась ни для какого плавания, и дачники использовали её в качестве скамейки. Потом лодку извели на дрова.Когда моя бабушка, в очередной раз, во время прогулки к заливу, не обнаружила лодки на привычном месте, она принялась как-то беззлобно ругать деда:
- Ну вот! Двадцать лет я говорила тебе, чтобы ты убрал лодку отсюда - а теперь вот её сожгли! На худой конец, ты мог бы её продать - тогда, в шестьдесят втором ведь Канторович хотел у тебя её купить - а теперь вот ни лодки, ни денег!...
- Конечно же! - отшучивался дед, - ты будто Канторовича не знаешь! За те деньги, что он за неё предлагал, и бутылку хорошего коньяка нельзя было купить!... Это же Канторович!...
Так я узнал, что старая деревянная лодка, под которой мы с друзьями так любили прятаться, принадлежала, оказывается, нашей семье! Если бы я только знал об этом тогда!... Лодка была одной из достопримечательностей посёлка, и личная сопричастность к этой достопримечательности, безусловно, повысила бы мою детскую самооценку. А так... Да что говорить...
Перестраивать дачу дед затеял, едва вышел на пенсию в 1982 году. В одно прекрасное летнее утро на участке появились штабеля бруса и досок, шифера, вагонки, кирпича, половой рейки... Момента, когда всё это завезли и разложили по всему участку, я не помню - просто, в один прекрасный момент всё это оказалось разложенным в самых неподходящих местах - на месте бывших грядок с редиской-морковкой.
И строительство зажило своей жизнью: дед не хотел, к большому же неудовольствию бабушки, привлекать к строительству посторонних - у него были свои идеи и задумки, а, кроме того, он полагал, что строительство не займёт слишком много времени - максимум, два года, не более... Но случилось иначе: уже в самом начале строительства, на нулевом цикле, дед надорвался.
Произошло это так. Вместе с зятьями дед ставил фундамент будущего дома: на вкопанные в землю пропитанные гудроном лиственичные столбы они укладывали периметр лафета - тяжеленных лиственичных брёвен со срезанной с двух сторон кромкой. Вечером, когда работа была закончена и все, наконец, сели за стол (с непременным - тем самым! - самоваром), дед вдруг стал жаловаться на боль в глазах и на то, что ему, как будто, стало темно. С этого всё и началось: за неполных два года дед, здоровый и не старый ещё мужчина, полностью ослеп на левый глаз, а потеря зрения правого глаза, как сказали врачи, составила 75 процентов. В дальнейшем же, зрение у деда только ухудшалось, и уже к концу восьмидесятых он почти полностью ослеп. Не помогли и поездки в Москву в клинику Филатова, в центр микрохирургии глаза профессора Фёдорова - у деда шёл процесс пузырчатого отслоения сетчатки, а это не лечится...
До сих пор потерю дедом зрения я воспринимаю, как свою личную трагедию: в свои шестьдесят два года дед потерял всё, что прежде так любил - книги, рыбалку, грибную "охоту", живопись (дед неплохо писал маслом и рисовал), автомобиль, на котором мы с ним мечтали путешествовать по окрестностям...