Мальчик Лайл назначил мне свидание на пять утра, и когда я начал работать в четыре тридцать, он уже стоял под моей верандой. Он позвонил, и его пропустили в калитку, но я вышел на веранду и сверху крикнул ему, чтобы он вернулся через три часа, так как у меня много работы. Я спросил его, не нужны ли ему деньги, он ответил, что не нужны и вполне дружелюбно исчез в предрассветных сумерках Дюмэн-стрит, пообещав вернуться в восемь.
У него было мягкое юношеское тело и мягкий южный выговор — и я не предполагал никаких прямых контактов, только потрогать — ощутить поверхность его кожи своими пальцами. Это самоограничение основано на осторожности — у меня аллергия на пенициллин и меньше всего мне нужен триппер.
Один мой друг в 1943 году работал билетером в старом кинотеатре «Стрэнд» на Бродвее и, зная, что у меня как раз перерыв между двумя работами, рассказал мне, что «Стрэнду» нужен новый билетер и что я могу получить это место при одном условии — если мне подойдет униформа моего предшественника. К счастью, предыдущий билетер был примерно моего роста и такого же сложения. Я получил работу. «Стрэнд» заманивал публику классическим фильмом времен второй мировой войны, «Касабланкой», фильмом, прославившим Ингрид Бергман и Хамфри Богарта, в мгновение ока ставших чертовски популярными; там снимались еще сказочно обаятельный «Толстяк» — Сидни Гринстрит, Питер Лорре и Пол Хенрейд, а Дули Уилсон играла и пела бессмертную старую песенку «Когда время уходит…» В те дни, да еще с такими фильмами, кинотеатры на Бродвее были буквально забиты, и билетерам приходилось перекрывать проходы бархатными заграждениями, чтобы сдерживать зрителей, пока не придет время рассаживать их. Это была моя первая работа — сторожить один из входов, и на одном из вечерних сеансов некая страшно толстая дама прорвалась через заграждение и устремилась по проходу — очевидно, рассчитывая сесть прямо у экрана, а когда я попытался остановить ее, она стукнула меня по голове своей сумочкой, наполненной, по-моему, брикетами золота. Следующее, что мне вспоминается, — я все еще работаю в «Стрэнде», но уже не у входа, а стою между рядами в ярком свете и управляю потоками зрителей взмахами рук в белых перчатках: «Сюда, дамы и господа, сюда, пожалуйста» и «Подождите минуточку, пока все рассядутся». И каким-то образом все те месяцы, пока шла «Касабланка», я умудрялся посмотреть, как Дули Уилсон поет «Когда время уходит…»
Получал я семнадцать долларов в неделю, этого хватало на койку в общежитии АМХ, и еще оставалось семь долларов на еду. Мне нравилось…
А потом миссис Вуд вызвала меня в свой офис и сообщила, что я продан компании «Метро-Голдвин-Мейер». Сделка была оптовая, в одной партии живого товара вместе со мной были Лемюэл Айерс, дизайнер, и молодой танцовщик Юджин Лоринг, он первым в балете станцевал Билли Кида.
Одри сказала: «Будете получать двести пятьдесят».
— Двести пятьдесят в месяц! — воскликнул я с выпученными от такой перспективы глазами, но она уточнила: «Нет, двести пятьдесят в неделю». И тогда я понял, что тут заключен какой-то подвох, и был прав: подвохов оказалось несколько. Я должен был написать по ужасному роману сценарий, предназначенный для раскрутки некоей молодой особы, которой никакие тонкие кашемировые платья, плотно облегавшие ее фигуру, не помогли научиться играть — но она была близкой подружкой продюсера, нанявшего меня; уже вскоре мне сообщили, что мои диалоги выше разумения юной леди, хотя я всячески избегал сложных и длинных слов; а потом меня попросили написать сценарий для раскрутки совсем уже малолетней девочки, и я признал себя побежденным.
Но я узнал — и не мог в это поверить! — что у меня есть шесть месяцев, чтобы решить, продлевать контракт или нет.