Принц, задержавшийся в Ожервиле не более одного или двух дней, выехал по направлению к Буржу, то есть по дороге к Бордо; Королева, как я вам уже, кажется, говорил, только обрадовалась бы отъезду Принца, следуй она собственным побуждениям, но она получила из Брюля инструкции противоположного свойства и не посмела воспротивиться мнению Месьё, а тот, подогретый советами Шавиньи и к тому же уверенный, что двор ведет с Принцем тайные переговоры, на всякий случай прикидывался, будто усердно хлопочет удержать Принца. Окончательно убедили его в том, что ему следует действовать именно так, слухи, дошедшие до него в эту пору, как полагали, через Ле Телье, и внушившие ему, что расчет его верен и притворное его усердие вернуть кузена в Париж, напротив, лишь побудит того спокойно оставаться в своем губернаторстве, а Месьё полагал, что ему это выгодно во всех отношениях. Согласно этим слухам, Принцу будто бы предложили мирно сидеть в его губернаторстве, пока не будут созваны Штаты. Предложение это принадлежит к роду тех, о которых я уже говорил — понять их невозможно, ибо невозможно объяснить другому да и уразуметь самому, что могло их породить. Нет сомнения, исходило оно от двора и придумал его то ли сам Ле Телье, то ли кто-то другой, но нет сомнения и в том, что оно как нельзя более противоречило истинным интересам двора, ибо, предоставив Принцу якобы мирно отдыхать в его провинциях, ему давали возможность сохранить, укрепить и умножить его войска, стоявшие там на зимних квартирах. Месьё предложению обрадовался, весьма меня удивив, ибо он сотни раз твердил мне, что, зная нрав Мазарини, приверженного ко всякого рода переговорам, полагает самым опасным для себя всякое предварительное соглашение между Принцем и двором. А какое соглашение могло быть опаснее, нежели то, к которому открывало путь это предложение? Но всего удивительнее, что предложение это, и впрямь гибельное для двора и для Месьё, отвергнуто было принцем де Конде, и судьба судила ему предпочесть собственным желаниям и убеждениям прихоть его друзей и слуг. Я знаю об этом лишь то, что Круасси, посланный в Бурж герцогом Орлеанским, впоследствии рассказал мне в Риме, но уверен — Круасси рассказал мне правду, ибо ему не было никакой корысти меня обманывать. Вот некоторые подробности.
Круасси показалось, что вначале принц де Конде, которому никогда не была по душе гражданская война, весьма склонялся принять предложение, которое тот передал ему от имени Месьё, тем более что оно предоставляло Принцу длительный срок для выбора дальнейшего пути. Предложения такого рода отвергнуть отнюдь не легко, в особенности если делают их как раз тогда, когда тебя вынуждают вступить на путь, которому противится твое сердце. А я уже говорил вам, что Принцу были вовсе не по душе заговор и междоусобица, да и все те, кто его окружали, охотно отказались бы от них, сумей они договориться между собой об условиях соглашения Принца с двором. Каждый желал найти в нем свою личную выгоду, но ни один не надеялся этого достигнуть, ибо ни один не [426] имел на Принца такого влияния, чтобы оттеснить от переговоров всех прочих. Все они хотели войны, ибо ни один из них не верил, что сумеет извлечь пользу из мира; это всеобщее расположение, подкрепленное желанием герцогини де Лонгвиль находиться подальше от мужа, образовало неодолимое препятствие соглашению.
Тот, кто полагает, что глава партии распоряжается ею, не знает, что такое партия: истинной преданности делу в ней всегда противоборствуют интересы, подчас мнимые, подручных вождя. И всего досаднее, что его благородство нередко, а его осторожность почти всегда действуют заодно с ними против него самого. Круасси рассказывал мне, что в этом случае друзья Принца в своем недовольстве зашли так далеко, что даже уговорились между собой в Монроне, куда Принц прибыл, чтобы повидаться со своей сестрой, герцогиней, покинуть его и образовать третью партию под водительством и главенством принца де Конти, в случае если Принц примирится с двором на условиях, предложенных ему герцогом Орлеанским. Я не поверил бы словам Круасси, хотя он клялся, что это правда, столь беспомощен и нелеп был этот фантастический заговор, если бы сам я не оказался свидетелем сходных попыток сразу после освобождения Принца. Описывая события того времени, я забыл упомянуть, что четыре или пять дней спустя после своего возвращения из Стене герцогиня де Лонгвиль спросила меня в присутствии г-на де Ларошфуко, не пожелаю ли я предпочесть интересы принца де Конти интересам принца де Конде. Раскол — вот что ведет к гибели почти все партии и почти всегда он бывает плодом того рода хитроумия, которое отличается свойствами, несовместными с осмотрительностью. Итальянцы зовут это comoedia in comoedia 411.
Покорно прошу вас не удивляться, если в дальнейшем моем рассказе в описаниях ассамблей Парламента вы не найдете той точности, какую я соблюдал до сих пор. Поскольку сразу после совершеннолетия Короля, торжественно отпразднованного 7 сентября 412, двор отбыл из Парижа в Берри и Пуату и герцог Орлеанский занят был там посредничеством между Королевой и принцем де Конде, подмостки Дворца Правосудия оказались куда менее оживленными, нежели обыкновенно; можно сказать, что со дня совершеннолетия Короля, которое, как я уже упоминал, торжествовали 7 сентября, до 20 ноября, когда по миновании Святого Мартина открылась сессия, разыгрались лишь две важные сцены 7 и 14 октября, когда Месьё объявил Парламенту, что Король предоставил ему всю полноту власти для ведения переговоров с принцем де Конде, и когда он избрал себе для сопровождения и помощи в этом деле членов Государственного совета Алигра и Ла Маргери, а также представителей Парламента господ де Мема, Менардо и Кюмона. Депутации этой так и не пришлось отправиться к Принцу, ибо Принц, которого герцог Орлеанский пригласил встретиться с ним для совещания в Ришельё 413, отверг предложение двора как ловушку, с умыслом расставленную ему, дабы охладить рвение его приверженцев. Принц прибыл в Бордо 12 октября; 26 октября о том стало известно в Париже; в тот же день Король выехал в [427] Фонтенбло, где, впрочем, оставался всего два или три месяца. Г-н де Шатонёф и маршал де Вильруа всячески уговаривали Королеву не давать партии принцев времени укрепиться.
Их Величества двинулись на Бурж 414. Они без труда изгнали оттуда принца де Конти; жители города объявили себя их сторонниками, а они на радостях до основания разрушили главную башню крепости, которая сдалась без единого выстрела. Паллюо с трех или четырехтысячным войском оставлен был осаждать Монрон, обороняемый Персаном; принц де Конти с герцогиней де Лонгвиль бежали в Бордо. Сопровождал их герцог Немурский, который за время этого путешествия предался герцогине де Лонгвиль более, нежели того желали бы г-жа де Шатийон и г-н де Ларошфуко 415. Принц де Конде полагал, что после совещания в Три с герцогом де Лонгвилем он завербовал его в свою партию, однако толку от этого не было никакого, ибо герцог продолжал спокойно отсиживаться в Руане. Действия, предпринятые в Стене войсками под командованием графа де Таванна по приказу, данному Принцем тотчас после того, как он удалился от двора, также не принесли плодов, поскольку граф де Гранпре, покинувший службу у Принца, нагнал страху на противника под Вильфраншем и в другой раз под Живе.
Зато бегство Марсена из Каталонии 416 имело следствия весьма важные. Он начальствовал над этой провинцией в пору, когда арестован был принц де Конде. Зная его за преданного слугу Принца, при дворе решили, что полагаться на него нельзя, и послали приказ интенданту его арестовать. Освободили его тотчас после освобождения принца де Конде и даже возвратили в должность. Когда Принц, выйдя из тюрьмы, удалился от двора и направился в Гиень, Королева решила склонить Марсена на свою сторону и послала ему патент вице-короля Каталонии, о котором он давно мечтал, пообещав к тому же всевозможные милости в будущем. Но поскольку Марсена еще прежде уведомили о том, когда и куда направился принц де Конде, он побоялся, что с ним снова обойдутся так же, как уже однажды обошлись. Не зная о посулах Королевы, он вместе с Бальтазаром, Люсаном, Мон-Пуйаном, Ла Маркусом и той частью войск, какую ему удалось увлечь, успел бежать из Каталонии в Лангедок. Отпадение Марсена дало испанцам в этих краях заметный перевес и, можно сказать, стоило Франции потери Каталонии.