Кардинал, захотевший еще после угроз, сделанных им Королеве, чтобы она почувствовала свое обязательство перед ним за то, что он остался, велел своему агенту сказать ей, — если он и не поддался своей праведной досаде, то только из-за жалости, какую ощутил при виде нынешнего состояния Королевства; он хотел залатать бреши прежде, чем его покинуть, и он надеялся, что тогда она не откажет ему в отпуске. Он выказывал себя разумным, высказываясь в таком роде, и даже добросовестным, поскольку именно он пробил эти бреши; было бы справедливо, когда бы он же их и залатал; но вместо того, чтобы преуспеть в этом, как он задумал, он чуть было многократно не увеличил число уже сделанных до сих пор.
/Стычки./ Едва Принц де Конде оказался в своей армии, как он предпринял ночную атаку на Маршала д'Окенкура. Он напал на его воинов, отделенных от солдат Тюренна, когда они ощущали себя в полной безопасности; итак, захватив поначалу одну траншею, не встретив там ни малейшего сопротивления, он овладел другой, и, наконец, третьей; сам Маршал подвергся бы риску быть захваченным подобным же образом, если бы он спешно не собрал кое-какую Кавалерию. Он крепко держался вместе с ней, и это дало время его Пехоте отойти в его расположение; он укрыл ее в Блено. Виконт де Тюренн окончательно его вызволил и остановил наступление армий Принца, претендовавшего ни больше, ни меньше, как захватить Двор, продвинувшийся вплоть до Жержо — Кардинал тем временем умирал от страха и очень бы хотел на этот раз быть уже в Италии; но, наконец, отделавшись много дешевле, чем предполагал, Его Преосвященство оказал невиданные ласки Виконту де Тюренну, дабы тот полностью вытащил его из опасности. Этот Генерал старался его успокоить, но, в конце концов, каким бы способным он ни был, это потребовало бы от него немалых трудов, если бы Месье Принц сумел воспользоваться своей победой. Весь Двор пребывал в устрашающем напряжении и даже в большой нужде; он не извлекал больше денег ни из Парижа, ни из множества провинций; и так как Короли имеют то общее с остальными людьми, что их уважают лишь пропорционально роскоши, в какой находят, некоторое количество Куртизанов было совсем готово поменять партию, поскольку они видели дела Его Величества в величайшем беспорядке. Месье Принц не мог не знать их положения, он, имевший множество друзей среди них, от кого он во всякий момент получал известия! Но так как у него имелись и подружки, и они ему были так же по сердцу, как и все остальные, он оставил свою армию Герцогу де Немуру и отправился навестить их в Париже. Однако, так как после того, что произошло, следовало побеспокоиться о нем, если уж оставлять его вместе с Герцогом де Бофором, как бы они не возобновили их споры, он прихватил этого последнего с собой.
Его Преосвященство, с кем не могло приключиться большего счастья, чем удаление этого Принца, кого, одного-единственного, он опасался гораздо больше, чем всю его армию вместе взятую, был счастлив узнать, что тот попал в руки своих любовниц. Он счел, и все служило тому подтверждением, что это даст ему передышку, тем более, что тот оставил командование своими Войсками Принцу, а именно Герцогу де Немуру, кто был ничуть не менее влюблен, чем тот сам. Они даже увлеклись оба одной и той же особой, но с той разницей, что хотя они двое отдали их сердца Герцогине де Шатийон, один был ей намного более верен, чем другой. Принц де Конде был всего-навсего ветреником, успевавшим забавляться и там, и здесь, тогда как Герцог всерьез воспринимал свою страсть. Его любовница, тем не менее, этого не заслуживала, у нее было столько же любовников, сколько, так сказать, дней в году, и, если верить скандальной хронике, ее характер почти соответствовал поведению Принца де Конде. Хотя она питала больше склонности к Герцогу, чем к кому-либо другому, это не мешало ей прислушиваться ко всем, желавшим ее развлечь. Частенько дело у них доходило до грубостей и даже до желания расстаться, но, наконец, слабость этого Принца к ней была столь велика, что хотя он был как бы убежден в своем несчастье, она заставляла его увериться совсем в обратном, когда хотела дать себе такой труд.
/Цена головы./ Месье Принцу оставалось пожелать, чтобы лишь она одна ему изменяла. Он смог бы, по крайней мере, явиться снова принять командование над своей армией и придумать какую-нибудь новую заботу для Кардинала. Но другие его любовницы обошлись с ним еще хуже, чем она, и, принимая их милости, он подхватил такую неудобную болезнь, что вынужден был отдаться в руки хирургов. Он скрыл это невезение под необходимостью задержаться в Париже. Парламент собирался там, как обычно, и возвращение Кардинала привело этот Корпус в злобное настроение, как я уже говорил где-то. Он оглашал жуткие постановления против его особы — он выпустил одно, где назначал цену за его голову в пятьдесят тысяч экю, и другое, повелевшее продать его Библиотеку, дабы вырученные деньги были всегда готовы для того, кто совершит это убийство. Невозможно было бы отыскать Министра, с каким обходились бы более скверно, и так как он несколько раз слышал историю Маршала д'Анкера (д'Анкра; видимо, просто описка — А.З.), именно после этого постановления он по-настоящему захотел вернуться в Италию. Страх, как бы с ним не расправились точно так же, как с этим Маршалом, заставил его переговорить с Королевой; но эта Принцесса, чье мужество было совершенно отлично от его собственного, поскольку малейший пустяк вгонял его в дрожь, а Ее Величество, напротив, проявляла лишь еще большую решительность, когда видела, что опасность казалась более грозной, сказала ему успокоиться. Она воспользовалась самыми выразительными доводами, пытаясь его убедить, вплоть до того, что сказала ему — его дело она считает отныне своим собственным; но так как можно оградить людей от опасности гораздо скорее, чем от страха, он продолжал настолько бояться, что охотно бы спрятался, если бы посмел. Королева была принуждена, видя, что он не полагается больше на ее слово, просить Виконта де Тюренна заверить его, что Парламент не в состоянии причинить ему то зло, какого он опасался. Может быть, он чему-нибудь и поверил, если всегда старался держать рядом с собой Виконта с его армией, но так как у этого Генерала были дела и в других местах, едва он его покинул, как Министр решился просить отставки у этой Принцессы.
/Тюренн отказывается от девицы Манчини./ Однако у Его Преосвященства зародилась мысль предложить одну из своих племянниц Виконту де Тюренну, дабы тот употребил весь свой опыт на армейские дела, чтобы вытащить его из того дурного положения, куда он попал. Он трепетал от ужаса, как бы тот еще раз не заявил себя против своего Государя, тем более, что его брат еще и в настоящее время выступал с оружием против Короля в Бордо. Так как он от природы был подозрителен, он не знал, в хороших ли они отношениях, и не должен ли он опасаться, что тот от него отвернется, как раз когда будет самая большая надобность в его помощи. Он поделился планом этой женитьбы с Навайем, кто тотчас же его одобрил, найдя, что это было бы полезным шагом для Виконта де Тюренна, не имевшего еще ни Должности, ни Наместничества; впрочем, вскоре он их получил; он даже взялся сам с ним об этом переговорить, надеясь, что так как и он был причастен к армейскому ремеслу, этот Генерал, кто должен будет чувствовать себя обязанным ему за устройство такого брака, не преминет проявить свою признательность ему при случае. Кардинал принял его услуги, и, таким образом, предложение было сделано Виконту де Тюренну. Этот последний был добрым Гугенотом в те времена и не верил, что должен был жениться на женщине какой-либо иной религии, чем его собственная, хотя это и было тогда достаточно распространенным явлением; он ответил Навайю, что весьма благодарен Кардиналу за ту честь, какую он пожелал ему оказать, но деликатность его совести мешала ему этим воспользоваться. Этот ответ, исходивший явно не от куртизана, в чьи привычки входило не иметь никакой Религии, когда заходила речь о его состоянии, еще больше встревожил Кардинала. Он немедленно уверился, что тот вот так отказался от этого брака лишь потому, как имел более деликатную совесть, чем, к примеру, у Кардинала де Ришелье, кто не стал устраивать никаких сложностей и дал погибнуть Герцогу де Пюилорану, несмотря на то, что женил его на одной из своих родственниц; он уверился, говорю я, что Виконт не хотел, чтобы его обвинили, как обвиняли этого Кардинала, якобы он устроил эту свадьбу лишь для того, чтобы лучше поймать человека, которого хотел погубить; итак, все более и более уходя в свои мысли, он начал строить столь скверную мину этому Генералу, что тот счел себя обязанным поговорить об этом с Королевой. Однако, так как он вообразил, будто все это явилось следствием того, что произошло между ним и Навайем, он был вынужден рассказать ей о том разговоре, дабы она лучше поняла его резоны. Королева, отличавшаяся большой набожностью и походившая на него своей верой, что это очень хорошо сделано — вовсе не женить двух особ противоположных Религий, сказала ему успокоить свою душу, а уж она заставит Его Преосвященство внять голосу разума. Она действительно побеседовала с ним, и так как этот Министр был счастлив изо всего извлекать пользу, он ей ответил, что как-то не лежало у него сердце к этому Генералу, и все это имело отношение исключительно к интересам Короля; когда он предложил тому жениться на одной из своих племянниц, это было сделано не по причине его несметных богатств, не по причине того высокого положения, какое тот мог бы ей дать; он знал, каково состояние Младшего сына Дома Буйонов; но так как в настоящие времена, когда чуть ли не каждый славился изменой своему слову, он рассудил, что Его Величеству было бы полезно заручиться этим человеком, он пытался связать его этим настолько крепко, что, какие бы предложения ни доходили до него со стороны, он был бы просто не в состоянии их принять.