/О некоторых посредниках./ Король тоже не испытывал недостатка в людях, кто разыгрывал тот же персонаж подле нее. Граф де Сент-А…, первый камер-юнкер, и Маркиза де Монто… проявили себя здесь наиболее услужливыми. Это им было зачтено, как если бы они смогли отличиться иначе, в том роде, что затем они поднялись к самым высоким достоинствам. Не принимая во внимание их совесть, они имели намного больше резонов заниматься этим, чем некоторые другие, кто восстали против выбора Его Величества. Графиня де…, кого Король прежде любил, пришла в отчаяние оттого, что он предпочел ей девицу, чьи прелести показались ей ниже ее собственных. Однако не все в свете разделяли ее мнение. Она была кокетлива, а Мадемуазель де Ла Вальер никогда. Правда, она уступила желаниям Его Величества, а это показало, что она не была весталкой, но кроме того, что весьма трудно устоять перед великим Королем, кто был необыкновенно обаятелен собственной персоной и своими манерами, неоспоримо и то, что она его полюбила даже раньше, чем он полюбил ее. Итак, она сделала из чистой страсти то, что она сделала, без малейшей доли кокетства; тогда как Графиня, после того, как была любима Королем, позволила себе перейти к множеству других, кто не могли идти ни в какое сравнение с ним. Она была даже тем более неправа, что имела мужа, честного человека, и кто любил ее без памяти, к тому же она была привлекательна, за исключением ее кокетства, что не всегда является изъяном, по мнению определенных людей. Они полагают, что это более заманчиво, чем бесцветная красота, что верно в каком-то смысле, но только не в той, кого должны бы желать для своего удовлетворения. Заманчивая красота, по моему мнению, это игривая красота, и замыкающаяся в своем долге, или же, если и изменяющая ему, то, самое большее, в угоду одному любовнику. То есть та, что присоединяет лишь одного любовника к своему мужу; но когда это переходит к более значительному числу, я охотно оставляю такую приятность другим и не обращаю на нее никакого внимания.
Как бы там ни было, Графиня, с величайшим сожалением увидев, как эта девица заняла место, какое она сама весьма желала бы сохранить, подучила своего любовника передать Королеве обо всем, что происходило. Эта Принцесса любила Короля с безмерной страстью, в том роде, что никогда жена так не любила своего мужа, как она любила своего. Было не так-то просто, как было подумала Графиня, передать Королеве новость, вроде этой, без того, чтобы кто-нибудь этого не заметил. Когда Ее Величество явилась во Францию, она не знала ни единого французского слова; она выучила их еще совсем немного с тех пор, как она сюда прибыла, так что, когда ей хотели сказать о чем бы то ни было, нужно было всегда начинать с начала три или четыре раза, прежде чем она могла бы это понять. Частенько даже приходилось пользоваться жестами, дабы подать ей известие, в том роде, что в таком положении старина Гито был бы более пригоден, чем любой другой, потому как он один мог бы сообщить ей эту новость иначе, чем в полный голос, по меньшей мере, не шокируя ее скромность. Я не слишком неправ, говоря это о нем, поскольку однажды он сообщил знаками Королеве-матери новость, какую она любопытствовала узнать, и о какой ей никто не осмеливался открыто рассказать. Она несколько раз слышала об одном Наместнике. Провинции, как он спокойно терпел, что его паж был в наилучших отношениях с его женой. Она спрашивала у всех на свете, как такое могло быть, и каждый хранил молчание по этому поводу, потому что боялся, как бы, нарушив это молчание, не оскорбить ее уши. Она прекрасно понимала, что здесь была какая-то тайна, и это лишь сильнее разжигало ее любопытство, но она никак не осмеливалась никого попросить открыть ей эту тайну, потому как она уже однажды попалась в ловушку, когда держала такие речи при подобных обстоятельствах с одной из ее фрейлин, и та наговорила ей величайших непристойностей в мире, настолько та была неспособна пользоваться вуалью.
/Язык жестов./ Между тем, любопытство ее никак не покидало, вопреки всему этому, и она спросила однажды у Гито, кто только что вошел в ее комнату, не будет ли он более сообразителен, чем другие, дабы ее удовлетворить. Гито спросил ее, о чем шла речь. Она ему это сообщила в то же время, на что Гито сказал, если дело стало всего лишь за этим, то она немедленно будет удовлетворена; пусть она себе вообразит, что его левая ладонь, какую он начал вытягивать, была жена Наместника, что его правая ладонь, какую он тут же положил сверху, был его паж, потом, убрав левую из-под правой, он сразу же положил ее сверху, — вот, — сказал он, — теперь это Месье Наместник; имеющий глаза да воспользуется ими, и пусть он рассудит, что я хотел сказать.
Королева нашла это вполне доходчивым, как на самом деле это и было таковым. Итак, любовник Графини, разумеется, воспользовался бы тем же языком для передачи молодой Королеве всего того, что его любовница пожелала ей через него сообщить, если бы он был так же находчив в этом, как был друтой. К тому же то, что сделал Гито, было сделано в течение несовершеннолетия, когда, казалось, все было позволено; тогда как в настоящее время малейшее пренебрежение почтением рассматривалось, и по праву, ни более, ни менее, как тяжкое преступление. Итак, Графиня изменила намерение и вместо разговора с Королевой решила ей написать. Граф де Гиш, кто был с ними в сговоре, едва вернулся из Лотарингии, как предложил им свои услуги, дабы понравиться, как полагают, одной персоне высочайшего происхождения, в какую он был влюблен. Дело исполнилось еще не столь рано, из-за каких-то нежданных неурядиц; но так как ревность Графини не позволяла ей оставаться в покое, не было такого сорта коварства, до какого бы она не додумалась, лишь бы унизить Мадемуазель де Ла Вальер. По отношению к ней это означало то же самое, что и по отношению к Королю, и подлежало наказанию в то же время, если бы Его Величество не прощал действия, учитывая его причину. Король знал, что это была всего лишь ревность, заставлявшая ее выкидывать подобные штучки. Итак, он полагал, что она вполне достаточно сама себя наказала своим злобным поведением, и ему не следовало прикладывать к этому руку, поскольку она и так уже растрезвонила на весь свет о том, что должно было бы остаться скрытым, если бы она была более мудрой.