Это как будто давало мне право завести разговор о глубине и постоянстве моих чувств, но неизменное присутствие миссис Бернард наложило печать на мои уста. Почуяв преимущество, предоставленное мне сим неосторожным сравнением, которое я намеревался существенно уточнить, она резко перевела разговор на другую тему. Как я заметил по зардевшемуся личику Лидии, она навряд ли испытывала от этого удовольствие, но подчинилась неизбежности. Короче говоря, при любой попытке свернуть на тропинку, проложенную случаем либо моей неутомимой изобретательностью, миссис Бернард, как столб, вырастала у меня на дороге.
Я уже начал опасаться, что у меня вот-вот лопнет терпение, не подозревая о том, что мне предстоит еще более тяжкое испытание – как раз тогда, когда я преисполнился решимости выждать, сколько сам сочту возможным, и, объяснившись с миссис Бернард, положить конец мучениям, потребовав ответа на мое предложение. Я был готов предстать – возможно, при посредничестве их доверенного лица – перед мистером Вебером. Вопрос для меня заключался лишь во времени.
Я уже предвкушал блаженство при мысли о скором переходе от мук ожидания к вдохновенным излияниям сердца, освященным непорочной чистотой моей избранницы, и хотя не питал полной уверенности, все же не представлял себе причин возможного отказа и моего отчаяния.
На титул свой и богатство я полагался менее всего, особенно в отношении Лидии, но не сомневался в том, что они могут кое-что значить для миссис Бернард. В то время – да и во всякое другое – я был слишком горд, чтобы уповать на побочные факторы, а не на мои личные достоинства. Оставим эти упования лордам нового поколения и новоявленным стяжателям. Назначив себе дату прямого и честного объяснения с миссис Бернард, я ожидал ее с нетерпением игрока, поставившего все благополучие своей жизни на одну карту.
Однажды вечером, узнав, что дамам доставили пакет из Уорика, я отправился к ним. В миссис Бернард я не заметил ни малейшей перемены, разве что в тот вечер она была приветливее, чем обычно, проявляя вынужденную предупредительность, за которой, как я потом доведался, стояло не столько желание усыпить мою бдительность, сколько осознание своей жестокости: ведь именно в это время ей предстояло вонзить мне кинжал в сердце, – а также стремление хотя бы отчасти загладить эту жестокость, обусловленную возложенными на нее обязанностями.
Что же касается Лидии, которая и раньше не отличалась чрезмерным самообладанием и была лишь в ничтожной степени способна к притворству, то в ее внешности и поведении усмотрел я разительную перемену. Она была бледнее обычного, то и дело запиналась и проявляла ко мне непривычную ласковость, так что я воодушевился и легко попал на крючок, немедленно вообразив, будто они получили из Уорика обескураживающее известие, о чем я не считал нужным сожалеть, ибо предложение мое в данных обстоятельствах должно было показаться еще более свободным от всякой корысти. Я даже подумал, будто их поверенный пытался – и не без успеха – склонить их в мою пользу.
Со всем рвением влюбленного дерзнул я спросить Лидию, хорошо ли она себя чувствует и не было ли каких-либо дурных известий. Но она получила на сей счет строжайшие инструкции и потому сослалась на недомогание, использовав его – по наущению своей дуэньи – в качестве предлога, чтобы по возможности сократить мое посещение. Я пробыл меньше обычного и понял, но Лидия сильно расстроена. Нередко я ловил на себе ее взгляд, затуманенный слезами, которые она силилась удержать и отворачивалась, но крайне неохотно, как будто некое загадочное обстоятельство смягчило ее суровость. В те сладкие мгновения отнес я перемену в ее настроении на счет любви, но очень скоро был вынужден заменить это допущение другим, менее лестным. Последовавшие за этим события открыли мне глаза: столь непривычные знаки внимания объяснялись не чем иным, как угрызениями совести за тот жестокий удар, который она должна была нанести по своей любви, страстной и нежной. Несомненно, от нее не ускользнули верные признаки этой страсти, среди которых не последнее место занимало мое молчание, свидетельствовавшее о величайшем уважении. Дамам высшего света оно показалось бы смехотворным, но имело цену в глазах этого ангела. Возможно, ее удручила мысль о неизбежном расставании. Я строил разные догадки по поводу происшедшей в ней перемены, но ни разу тень подозрения не закралась мне в голову.
С тяжелым сердцем я простился с дамами. На следующее утро камердинер разбудил меня ни свет, ни заря и сообщил, что Том настойчиво просит моей аудиенции. Я тотчас приказал впустить его в спальню; сердце сжалось от тайных предчувствий. Войдя, он со слезами на глазах дрожащей рукой протянул мне письмо, непрерывно повторяя: "Они уехали, уехали!".