Итак, на меня смотрели, как на птенца, в первый раз вылетевшего из гнезда и падкого на всевозможные развлечения. Все капканы, все приманки, все мыльные пузыри большого света явились на моем пути. Но если эта "золотая" молодежь, эти мелкопоместные дворянчики причинили другим столько же вреда, сколько мне, можно утверждать, что всеобщий ажиотаж делает им слишком большую честь и что люди, попадающие к ним на крючок, заслуживают своей участи. Потому что, сколь бы ни было ничтожно мое знание света, вся эта мишура в виде запряженных гнедыми экипажей, обитых золотом будуаров и прочей показной роскоши, необходимой для их профессии, не произвела на меня ни малейшего впечатления: сквозь поддельный блеск явственно проступало мурло шулера. Даже их непоколебимое самодовольство, снисходительные ухмылочки и приторная услужливость, которая не столько очаровывает, сколько вызывает желание плюнуть им в физиономию, – все это имело не больше отношения к подлинному аристократизму, чем маска – к человеческому лицу. Короче говоря, сколько бы эти презренные негодяи, движимые корыстными побуждениями, ни напускали на себя честный, благородный вид, им никого не удавалось провести – кроме самих себя.
Надежно защищенный от их влияния броней из стойкого презрения к азартным играм, в которых я видел пошлейший способ убить время, я сохранил ясный ум и проницательность. Мне были очевидны – в силу интуиции – их пустота и коварство. Самолюбие мое было задето тем, что они приняли меня за деревенского простофилю, сделав своей мишенью, и я даже не попытался смягчить свой, довольно резкий, отпор, незамедлительно дав им понять, что вижу их насквозь.
Но, если они и не преуспели ни в чем другом, им все же удалось несколько отравить мне радости столичной жизни, которыми я надеялся насладиться в полной мере; открыто унизив этих негодяев, я не вполне рассчитал. Эти ничтожества было не так-то легко смутить. Видя, что добыча ускользает у них из рук, они не испытывали ничего, кроме сожаления и разочарования, но уж никак не раскаяния. Подумаешь, одна овца избежала стрижки – найдутся другие!
Я мог бы еще много распространяться на эту тему, но, боюсь, это будет воспринято как желание потешить свое самолюбие, чья жалкая радость в том и состоит, чтобы оправдывать одни свои слабости отсутствием других. Считая, что волокитство, судя по первому опыту, приносит гораздо больше удовольствия, чем все прочие забавы, я с головой ушел в это занятие. Увлекаясь всеми и ни одной не любя, поскольку сердце мое было навечно отдано Лидии, я не искал ничего другого, как только утоления жажды, естественной для моего возраста и темперамента.
Прожив некоторое время в столице и успев пройти через множество утомительных светских церемониалов, я наконец-то был предоставлен самому себе и естественному образу жизни.
Из всех обычаев света ни один не вызывает у меня такого изумления и отвращения, как обмен так называемыми визитами вежливости. Ну в самом деле, есть ли на свете более нелепая процедура: когда дамы, ненавидящие друг друга – и не без основания, – разыгрывают бессмысленную комедию, подолгу выстаивая друг у друга на крыльце с одним-единственным желанием, чтобы хозяйки не оказалось дома!
Бедная леди Фезервейт! Ну разве мог бы я без смеха вспоминать ее отчаяние, если бы не считал, что этим окажу ей слишком много чести? Эта отъявленная лицемерка и бездельница однажды составила список из тридцати шести приятельниц, которым она задолжала визит и среди которых ни одной не было до нее решительно никакого дела, причем каждая с превеликим удовольствием послала бы ей расписку об уплате долга.
Так вот, вооружившись четками, миледи выехала со двора в своей коляске и объехала тридцать пять домов, причем нигде, на ее счастье, ее не смогли принять. Тридцать шестой в списке значилась некая миссис Уорди, особа без титула и с весьма средним достатком, которая, однако, умела жить с достоинством и получая от этого удовольствие. Ей посчастливилось свести близкое знакомство с несколькими умнейшими, благороднейшими и элегантнейшими женщинами, и она следила за тем, чтобы не запятнать себя фальшивой экзальтацией либо женским педантизмом. Миссис Уорди искренно любила своих подруг и относилась к ним с большим уважением. Но и к пустышкам она проявляла терпимость и снисходительность, объясняя их ничтожность недостатками воспитания. Вот у ее-то дверей и остановилась леди Фезервейт. Они были так мало знакомы, что миссис Уорди вряд ли помнила, как ее зовут; сама же она занесла эту даму в список, желая довести его до трех дюжин, а также чтобы иметь возможность говорить, что навестила особу, которая знается с самыми выдающимися представительницами светского общества.