– Милорд, я знаю вас как близкого друга сэра Уильяма, которому, как вам известно, я, на свое несчастье, дала огромную власть над собой. Я знаю, вы простите мне ту вольность, с которой я ныне обращаюсь к вам с просьбой передать ему мои прощальные слова. Будучи убеждена, что вы не истолкуете превратно мой поступок, я избрала такой способ, предпочтя его банальному эпистолярному жанру, к которому обычно прибегают состарившиеся и надоевшие любовницы. Полностью отдавая себе отчет в том, что я не могу рассчитывать на истинную любовь с его стороны, я в то же время слишком горда, чтобы удовлетвориться безответным чувством, служа ему игрушкой. Я слишком многим обязана сэру Уильяму, чтобы жаловаться и проклинать судьбу. Любовь спасла меня от деградации и вернула на стезю добродетели, хотя и поздно теперь спасать мою репутацию. Будьте так великодушны передать ему, что я покидаю его с чувством огромного сожаления, главным образом оттого, что предвижу его собственное погружение в бездну порока. Разлука со мной ничего для него не значит; я же покидаю его с неослабевающей любовью, которую буду оплакивать всю жизнь. Я не надеюсь, да и не хочу, чтобы он помнил обо мне, и прошу его лишь не искать – к своему и моему беспокойству – встреч со мной и не пытаться помешать мне осуществить то намерение, от коего я не отступлю. Скажите, что я умоляю его со спокойным сердцем принять мое последнее "прощай".
По окончании монолога она поспешно скрылась в задней комнате, даже не дождавшись ответа и хлопнув дверью. Мервилл помчался ко мне, чтобы немедля поведать о новом повороте событий, но в то утро я уехал развлекаться в Ричмонд, о чем мисс Уилмор знала и чем воспользовалась, желая, чтобы я как можно позже узнал о ее решении и не мог воспрепятствовать его осуществлению. Когда на следующий день Мервилл сообщил мне об отставке, гордость моя возмутилась, и я чуть было не принял сей демарш за одну их тех уловок, к которым часто прибегают женщины с целью удержать любовника. Однако вскоре я увидел вещи в истинном свете. Удовлетворение от мирного исхода омрачалось упреками самому себе в том, что она меня опередила. Немало уязвленный этой выходкой, я взял с собой Мервилла и поехал к мисс Уилмор, но нашел дом запертым; вышедший на стук привратник сказал, что его хозяйка отбыла в пять часов утра в собственной карете, сопровождаемая верной горничной, и он не может ответить, куда они направились, потому что не знает.
Я тупо смотрел на него, сраженный бесцеремонным поступком моей бывшей возлюбленной. Должно быть, так смотрел бы государь на вышедшие из повиновения доминионы. Еще немного – и я бы выместил свой гнев на привратнике, если бы не присутствие Мервилла, знавшего, что я не только заслужил подобное обращение, но что мне еще и повезло, так как ее великодушие избавило меня от оскорбительных сцен. Он полушутя, полузабавляясь моим возмущением, отчасти примирил меня с собой: в таком примирении я нуждался гораздо больше, нежели в воссоединении с утраченной любовницей. Тщеславие, ставшее побудительной причиной моего гнева, помогло залечить им же нанесенную рану. Мне открылась возможность гордиться тем, что я вызвал в ком-то столь сильное чувство, и находить хорошие стороны в том, что мисс Уилмор сама бросила меня, оставив на берегу, словно Тесей Ариадну.
Несколько дней спустя я получил от нее сдержанное, длинное письмо, в котором она сообщала о своем отъезде на юг Европы, где надеялась оправиться от любовной неудачи, которую относит не на мой счет, а на счет своего прошлого; она дарует мне полное прощение и умоляет лишь о том, чтобы я остался ее другом и не лишал ее своего уважения, которое она надеется заслужить.
Я охотно принял условия договора и ответил таким образом, чтобы, с одной стороны, не вызвать в ней напрасных надежд, а с другой – не задеть самолюбия и выказать признательность. А так как я был совершенно искренен, то на мою долю и выпало редкое счастье обрести друга там, где я потерял любовницу.
В скором времени мисс Уилмор воротилась в свое имение, а оттуда – в Лондон, где мы и встретились как лучшие друзья. Она открыла салон для всех, кто пользуется уважением в обществе, и скоро убедилась, к своему величайшему удовольствию, что, хотя свет неохотно расстается со своими предубеждениями, они в значительной степени ослабевают, если и не сходят на нет, при условии неукоснительного следования стезей добродетели того, кто не на словах, а на деле хочет загладить прошлые ошибки. Научившись уважать себя, она мало-помалу добилась того, что и другие стали уважать ее, а большего она и не желала. Что же касается нескольких светских бездельниц, по-прежнему не хотевших замечать той порядочности, которой ныне дышал весь ее облик, то она считала ниже своего достоинства оправдываться перед ними за прошлые безумства. Кроме того, этот бойкот избавлял ее от многих знакомств, которые только зря отнимали время и испытывали ее терпение. Так что мисс Уилмор стала рассматривать его в качестве штрафа за освобождение от них, все равно как многие женщины выходят замуж, только чтобы избавиться от тирании родителей.