– Ах вы, мои голубочки, наконец-то прибыли. Целую вечность обходили дом стороной, проказники этакие. А я-то разжилась товаром – сплошь розы да лилии, не то что у вас дома. Где, черт возьми, вы отыскали такого гладенького мальчика (это обо мне)? Сроду его не видела. Он что, хочет, чтобы мы помогли ему расстаться с невинностью? Тем лучше, потому что у меня для него есть одна красотка: глазки – точно ягодки терновника, бедра крепенькие, как яблочки. Жизнью своей клянусь, прямо для него создана!
Такое красноречие вызвало у меня смех, а она обладала слишком грубым слухом, чтобы отличить одобрение от презрения. Я имел дерзость попросить ее убрать свои жирные, липкие руки. Надо сказать, в этом она не составляла исключения для своей профессии. Все они со временем расплываются, дородность переходит в тучность – возможно, этим объясняется их толстокожесть: похоронив деликатные чувства в глубине своих жирных туш, эти дамы лучше справляются со своими обязанностями и легче переносят удары, например, когда старые клиенты проходят мимо.
Казалось бы, эти вульгарные, перезревшие матроны должны были бы, ради собственной выгоды, держаться подальше, дабы не вызвать у клиентов нежелательных догадок, что однажды и их подопечные – ныне жрицы наслаждения – станут такими же, как они (если болезнь либо несчастный случай раньше времени не сведут их в могилу) с тою же неизбежностью, с какой юные карманники становятся взломщиками или грабителями с большой дороги.
Что касается матушки Сульфур (то бишь Серы, ибо таково было ее прозвище, данное ей одним из клиентов и настолько удачное, что приклеилось к ней намертво), то не было на свете более отталкивающей наружности. Представьте себе физиономию татарского типа, покрытую отсыревшей от пота штукатуркой пудры, которая, естественно, не в состоянии скрыть пожелтевшую кожу; голову, сплошь в розовых лентах, сквозь которые так и лезут отовсюду жесткие, как щетина, седые космы; эта голова Медузы Горгоны утонула в массивных плечах, торча из них жалкой пародией на корону; далее взгляд опускался к жирной, в складках, немытой шее и двум выпиравшим из корсета холмам, ни формой, ни цветом никак не заслуживающим названия грудей; далее я не рискую продолжать, дабы не испортить себе и вам аппетит, однако при желании нетрудно, опираясь на вышеприведенное описание, реставрировать общую картину. Словом, зрелище было омерзительным и более подходило жрице культа Дианы, нежели Киприды. Одного ее вида было достаточно, чтобы, по меньшей мере, на месяц дать обет воздержания.
Лорд Мервилл, взявший на себя организацию вечера – к явному неудовольствию Гарри Барра, усмотревшего в этом узурпацию своих прав, – поинтересовался у нее, как идут дела. Она ответила: благодарение Богу, как нельзя лучше. У нее нет ни малейших сомнений, что Господу было угодно благословить ее заведение, так что скоро оно будет "просто конфетка". Меня уже тошнило от ее жаргона; подметив мои страдания, лорд Мервилл осведомился, выполнила ли она его предписания.
– Э, джентльмены, – заухмылялась старая ведьма, – если вы и впредь будете заблаговременно ставить меня в известность, вас всегда обслужат по первому классу. Уж будьте уверены, я вывернулась наизнанку, чтобы вам угодить.
На это лорд Мервилл ответил пожеланием, чтобы она прислала нам, вместе с девицами, большой кувшин пунша. Она милостивым кивком выразила готовность удовлетворить его просьбу и избавила нас от своего присутствия.
Вскоре явился парень, выполнявший обязанности официанта и одновременно распорядителя при девицах. Согласно пожеланию лорда Мервилла, старуха прислала пятерых девиц, которые так и впорхнули в гостиную с бесцеремонной фамильярностью, проявившейся в дурацком хихиканье и безуспешных попытках сделать книксен. Гарри Барр, принявший наконец от лорда Мервилла бразды правления, с удовольствием вернулся к привычным обязанностям. Он покровительственным тоном представил девиц и попросил нас положиться на его слово чести, служившее, в данном случае, справкой о здоровье: мол, все они свежи, чисты и чрезвычайно аппетитны, кроме того, впервые выступают в подобной роли, так что он за них ручается – отчасти руководствуясь собственной интуицией, а отчасти – заверениями матушки Сульфур, которая, по его убеждению, никогда не станет морочить голову ему и его друзьям.
Они действительно были молоды (старшей нельзя было дать и двадцати лет), неплохо сложены и даже прилично одеты, так что не стыдно было бы показаться с ними в лучших домах Лондона, если бы не крикливые украшения и общий дешевый вид, не способный ввести в заблуждение любого, мало-мальски знакомого с манерой одеваться и вести себя, принятой в высшем обществе, с представителями которого эти падшие создания часто похваляются своими связями. Мало что так выдает их, как жалкие потуги на непринужденное светское обращение.